Госпожа Сакаки поджала губы, но сдалась.

— Ты должна вернуться через десять минут. Не уложишься — не зачту сегодняшнюю работу.

Схватив белый дуршлаг, Юки бросилась к двери.

На опушке рощи Юки стала собирать листья японского клена. Опавшие листья не годились — они высохли и стали цвета ржавчины. Поэтому она срывала ярко-красные листочки, еще висевшие на ветках. Они были с детскую ладошку, и прожилки их напоминали человеческие вены.

К северо-востоку от Кобе, в часе езды на машине, находилась гора, знаменитая своими кленами и полчищами диких обезьян. Когда Юки было десять лет, они с матерью ездили туда в середине октября и бродили по горным тропинкам. Из пылающей листвы осенних кленов постоянно доносился обезьяний визг. А у подножия горы сидел старик. Он продавал кленовые листья, обжаренные в кляре на его походной жаровне. Юки никогда не слышала о том, что эти листья можно есть. Они с матерью попробовали необычное блюдо и потом пытались дать ему определение. Мать сказала: «Похоже, что ты ешь прекрасный, чистый горный воздух». «Скорее, южный ветер», — решила дочь.

Сейчас, обрывая листья кленов, Юки подумала: если бы мама была жива, легче бы давались уроки домоводства? В первом семестре девочки занимались шитьем под руководством другой учительницы. Некоторые из них тайком прятали в ранцы свои неуклюжие поделки и уносили их домой. К следующему уроку их работа выглядела безукоризненно: корявые швы почему-то оказывались ровными, запутавшиеся нитки были распутаны и аккуратно намотаны на катушки. Ясно, что этим школьницам помогали матери, но девочки при этом зачастую жаловались на своих мамаш. «Моя мама такая старомодная», — говорила одна. «Моя тоже, — вторила ей другая. — Ругается, если я возвращаюсь домой позже девяти вечера. А братья шатаются где-то до одиннадцати — и ничего, им можно». «А мы с мамашей вчера разругались из-за того, что я не помыла посуду. И она заявила, что раз я ей не помогаю, то и она мне не будет помогать» — включалась третья.

Слушая их, Юки задавала себе вопрос: а они с мамой могли бы ссориться из-за такой ерунды? Вполне вероятно. Но она бы не стала просить маму помочь ей, а потом жаловаться на нее подружкам. Это двуличие. Если бы она говорила кому-то о маме, то только хорошее. Конечно, мама выправила бы все ее неумелые швы, распутала нитки и сама бы научила ее, как правильно обращаться со швейной машинкой. Мама была мастерицей на все руки.

Та майская встреча с мачехой на лестнице обернулась для Юки серьезным растяжением связок. Две недели она не могла бегать, и вместо этого пришлось плавать в бассейне. Ей отвели крайнюю дорожку. Когда мимо нее в фонтане брызг проносились мальчишки из сборной школы по плаванию, она только успевала отворачиваться и зажмуриваться. У нее часто сбивалось дыхание, и, наглотавшись воды, она подолгу откашливалась и с неприязнью думала о мачехе. Однажды в бассейне ей пришла в голову мысль: а что если вспомнить в деталях вещи, сшитые для нее мамой, и нарисовать их? Зачем? Юки беспокоилась: события последних трех лет могут незаметно стереть ее воспоминания о матери. Ведь бывает, когда записываешь что-то на магнитофон, а потом нечаянно, по небрежности стираешь старую, но дорогую сердцу запись.

С того дня Юки стала делать цветными карандашами эскизы своих платьев и блузок, любовно сшитых мамой. Даже узоры вышивки восстанавливала в памяти. Этот альбом для рисования Юки по обыкновению запирала в ящик письменного стола. Иногда какой-то образ маминого шитья всплывал в памяти неожиданно, в пути или на занятиях в школе, и Юки с нетерпением ждала вечера, чтобы запечатлеть его в альбоме. Здесь же был «восстановлен» и любимый сервиз мамы, уничтоженный мачехой.

Расскажи она о своих причудах подругам или даже преподавателю живописи, они бы, наверное, посмеялись, но она ничего не могла с собой поделать.

Дуршлаг наполнился уже наполовину. Юки взглянула на часы — оставалось пять минут. Что за придира, эта госпожа Сакаки, отвела ей на сбор «украшений» всего десять минут! Вызвалась бы другая девочка, учительница не была бы так педантична.

Опустившись на колени, Юки подобрала с земли горсть сосновых игл. От них шел запах горного воздуха. Иголки легли поверх кленовых листьев. Так, остается три минуты. Юки вскочила с земли и быстро зашагала по бетонной дорожке к главному корпусу школы, где размещалась биологическая лаборатория. Через окно Юки увидела стеклянный сосуд с лягушками, стоявший на столе преподавателя. Она подобралась вплотную к стене здания, укрываясь за кустарником, заглянула сквозь стекло внутрь. В лаборатории никого, но к уроку все готово. На столе, кроме банки с лягушками, — микроскопы, скальпели, ножницы. Разглядывать лягушек было некогда. Интересно, заперты ли окна изнутри? Четвертое окно податливо скользнуло вверх. Юки поставила дуршлаг на подоконник, взобралась на него и спрыгнула. Очутившись в лаборатории, она бросилась к столу преподавателя. В банке было по меньшей мере двадцать лягушек — крупные, наверное, больше ее кулака. Юки приоткрыла крышку сосуда — в нос резко ударил запах формальдегида.

Она стояла на улице у крематория, а внутри него сжигали тело ее матери. Из трубы крематория валил черный дым, у него был тяжелый солоноватый запах. С немногочисленными родственниками она вошла внутрь помещения. Огонь превратил кости матери в груду мельчайших обломков. Согласно буддийскому обряду, прах покойной надо собрать в урну, которая будет храниться в храме. Родственники матери в полном молчании сгребали то, что от нее осталось. Юки тоже собирала обгоревшие осколки костей — они казались ей острыми, как бритвы, и все внутри у нее нестерпимо болело.

Лягушки пахли по-другому, но горло у нее перехватило так же, как тогда, в крематории. Она положила крышку банки на стол, вздохнула, обхватила сосуд обеими руками и шагнула к окну. Банка оказалась тяжелой. Юки, высунувшись из окна, с трудом перевернула ее вверх дном. Дохлые лягушки шлепнулись между стеной и кустами. Она поставила банку на подоконник, отдышалась и глянула вниз: вряд ли кто-то заметит злосчастных лягушек: колючий кустарник — надежное укрытие.

Дуршлаг по-прежнему стоял на подоконнике. Взгляд Юки на мгновение задержался на красных листьях и на сосновых иглах.

Схватив пустую банку, она бросилась к раковине, под горячей водой быстро вымыла ее и, схватив дуршлаг, прислушалась. Из коридора — ни звука. Из дуршлага она высыпала листья и сосновые иголки в пустую теперь банку и закрыла крышкой: листья и иголки заполнили ее почти доверху. Поставив сосуд на прежнее место, Юки взобралась на подоконник и, глянув налево и направо — никого! — схватила дуршлаг, сбросила его вниз и спрыгнула сама. Теперь, зажав в руке ручку дуршлага, словно эстафетную палочку, она со спринтерской скоростью помчалась обратно в рощицу. Десять минут истекли давным-дав- но, в срок, установленный госпожой Сакаки она не уложилась, но украсить блюда девочки вполне успеют. Довольная своей проделкой с лягушками, Юки наклонила ветку клена и стала быстро обрывать с нее яркие листочки.