— Отпустите, у меня нежное плечо, я испытываю боль...

— И как вам, непрошеная моя спасительница, удалось прочитать мои писания, о которых я уведомлен, что они напрямую доставляются к очам Провинциального Цензора, а потом...

— Он слеп.

— Пальцы ослабли.

Она, однако, не вырвалась, а продолжала дышать ему в лицо:

— Цензор, он слеп.

— Что?

Она закрыла пальцами глаза:

— Незряч.

— Так же, как вы — немы?

— Для него ваши писания читала — я, и еще приближенные к нему люди.

Вот с какой выдающейся особой он, оказывается, беседует.

— “Читали для него” — что это значит?

— Да так... — скромно произнесла дева, — переписывала рукопись набело, рисовала сбоку ветку цветущей сливы под снегом...

— В моем сочинении ничего не сказано про сливу.

— Разумеется, мне пришлось это дописать самой — я это вставила как будто ваш сон во время пирушки с Алжирским варваром... О чем это я... слива... да — переписав, я начинаю ждать особого озарения — и когда оно нисходит, пишу Отзыв.

Какая наглость!

— Странные дела: Куртизанка, возомнившая себя Критиком.

— Не менее странно, чем Капитан, возомнивший себя Писателем, — последовал ответ. — Однако не стану скрывать, что ваши писания развлекли меня... разогнали черную грусть, причинявшую терзания моему сердцу не одну весну... поселили в груди некоторые надежды, хотя также и страдания. И я уж постаралась с Отзывом — все просто выхватывали его друг у друга, с него было снято четыре копии!

— С него... С моего сочинения?

Она снова рассмеялась — так, что стали отвратительно заметны ее зубы.

— Нет же, с Отзыва! С подписанного печатью его светлости Провинциального Цензора. Ваше же сочинение слишком длинно, слишком премудро, чтобы его читать, и, кроме того, оно запрещено, вы — заключенный. Однако именно после этого Отзыва вас повысили на целый ранг, перевели на этот миленький остров, стали снабжать бумагой и женщиной...

— Однако сегодня меня снабдили этим, как вы сказали, ящичком, не так ли?

— Увы!

“На самом дне, на самом черном дне”, — вертелось в голове у Капитана.

— Увы, вы изволили написать вторую книгу... А ее получила другая наложница господина Провинциального Цензора, мой враг и известная всем Провинциальным литераторам чума.

— Так вы... наложница Цензора?

Теперь они находились почти в полной тишине — дождь угас, голос цикады прервался. Только капли срывались с ветвей и кровли, прорезали влажный воздух и расплющивались о землю.

Слово снова взяла куртизанка.

— Капитан-сама, я внимательно прочла вашу историю; узнайте и вы мою, тем более что она много, много короче.

“На черном дне”, — подумал Капитан и дал согласие.

— Пятнадцати лет от роду девушка из Нагасаки без памяти полюбила одного моряка, красавца и едока женских сердец. Трудно сказать, ответил ли он ей взаимностью, но на пожелание стать ее первым мужчиной дал великодушное согласие, и они легли. Вскоре до девушки дошли слухи, что корабль ее любовника разбился, а столь дорогое ей тело ушло на черное дно... И девушка горько-прегорько заплакала, и плакала долго, а когда наконец освободилась от слез, то увидела, что спит теперь с разными мужчинами и они ей платят. И еще — что она тратит из этих денег на тайное занятие рисованием и каллиграфией. Она сказала себе, что поступает так для того, чтобы забыть своего утопленника.

Капитан молча слушал, хмурился и тер поясницу.

— Так проходили годы — мужчины приходили, потом уходили, а она, проводив их, рисовала или глядела в осколок зеркальца и выдергивала новый седой волос. Когда седых волосков набралось столько, что можно было уже сплести из них удавку, к куртизанке явился Врач из Тайного Управления, ее давнишний клиент. На этот раз он явился не с целью любви, а чтобы поведать об освободившейся вакансии в Палате по цирюльням и цензуре при Тайном Управлении. И вот она с успехом выдержала экзамены и стала получать постоянное жалованье и даже не слишком заботиться о вероломной седине... Да ее и стало меньше — ведь к женщине снова постучалась госпожа любовь, и хоть гостья была поздней и нежданной, ее не заставили топтаться у порога.

Рассказчица улыбнулась и ненадолго замолкла — похоже, последняя фраза ей самой пришлась по душе, и она повторила ее еще раз про себя, чтобы запомнить и потом предать бумаге.

— Его светлость Провинциальный Цензор оказался мужчиной молодым, почти юным, с влажными поэтическими губами. Сын влиятельного князя, семь тысяч коку риса годового дохода... Да — именно семь тысяч, все подтвердят.

— Неужели, — усомнился Капитан, — неужели никого не удивляет, что человек на такой должности — и вдруг слеп?