Эта антихудожественная белиберда шла на той же сцене, в исполнении тех же актеров, что и «Три сестры»…

Таково было положение провинциального театра пятьдесят лет назад: актерам надо было жить, а, значит, угождать не только лучшей и малоимущей части публики, но и худшей, сидевшей на дорогих местах. Этой части публики «Нена-Саиб», несомненно, нравился больше, чем «Три сестры».

Нена- Саиба играл Добровольский, рыжего злодея -Микулин, графиню Формозу ди Санта Кроче - Лачинова. Как они играли? Казалось, зритель был перенесен за много лет назад, на представление «В лесах Индии». Даже А.А.Лачинова, прекрасная правдивая актриса, здесь страдальчески дребезжала, как некогда М.А.Саблина-Дольская:

–  Что ты сделала с нашим сыном, Формоза?
– сказал мне призрак моего покойного мужа.- Формоза, что сделала с нашим сыном?…

В самом конце сезона, в бенефис Микулина, поставили инсценировку «Фомы Гордеева» Горького. Инсценировка была сделана настолько бессмысленно, что в пьесе трудно было что-нибудь понять. Играли слабо. Даже сам бенефициант, С.И.Микулин, играл Фому не волжским парнем, в котором бродят неизбытые силы, а каким-то неврастеническим студентом. А обольстительную дворянку-барыньку, в которую влюблен Фома, почему-то играла пожилая актриса на амплуа благородных мамаш!

В следующем сезоне, 1902/03 года, виленскую антрепризу держал П.П.Струйский. Вся труппа была новая. Из актрис ведущими были М.А.Моравская, А.А.Назимова, С.Ф.Бауэр, Е.Эллер. Из актеров - В.Ф.Эльский, Зубов, Тройницкий, Молчанов, Самурский и сам П.П.Струйский.

А.А.Назимову в дальнейшем, после революции 1905 года, поехавшую вместе с Орленевым в Америку на гастроли и ставшую там знаменитой звездой американского драматического театра, виленский зритель очень любил. Она была очень красивая, изящная и нежная. Как она потом в Америке играла сильно драматические роли, представляю себе с трудом. Главное ее обаяние составляло обворожительное, вкрадчивое кокетство, а в иных ролях - лирическая трогательность. Впрочем, сама А.А.Назимова в письме своем к русскому трагику Н.П.Россову очень правдиво и умно объяснила, что именно нужно для успеха в Америке: талант, по ее словам, требуется для этого далеко не в первую очередь. Гораздо важнее иметь те данные, которые могут заинтересовать богатого «босса». В Вильне Назимова играла герцога Рейхштадтского в «Орленке» Ростана, Катрин Юбше в «Мадам Сан-Жен» Сарду, Оленьку в «Горе-злосчастьи» В.Крылова, рабыню Эвнику в «Камо грядеши» (русской инсценировке романа Г.Сенкевича). Играла она и трогательную страдающую жену в «Американке» А.Дюма, и всяких кокетливых вдовушек и декадентствующих дамочек в пьесах и пьесках, русских и иностранных, заглавия которых я давно забыла.

М.А.Моравская была молодая актриса с прекрасными внешними данными: красивая, с темными волосами до полу, статуарной фигурой и с совершенно исключительной любовью к театру. С одинаковой увлеченностью играла она и центральную роль в пьесе «Фрина», где представала перед зрителем легендарной красавицей-гетерой, и третьестепенную роль уродливой Клавдии в «Детях Ванюшина». Играла обольстительную итальянскую актрису Флорию Тоска, вызывающую взволнованные симпатии зрителя, и нахальную, возбуждающую острую неприязнь американку в пьесе Дюма, и отвратительную, преступную интриганку в пьесе «Злая сила». Она работала с увлечением, вкладывая в каждую роль максимум трудолюбия и любви к делу, но самое дарование ее было скромное.

Все виленские театралы, старые и малые, необыкновенно любили С.Ф.Бауэр, которую весь город называл коротко и ласково: «Соня Бауэр», Она весело, искренно, с ненаигранным увлечением играла сорванцов, мальчишек и девчонок, пела и плясала в водевилях и одноактных опереттах. Но в каждую роль она вносила что-то свое, «бауэровское», очень теплое и сердечное, нотки большой задушевности и человечности. Лучшей ее ролью была роль Тани в «Плодах просвещения». Она играла Таню не полуфранцузской субреткой, как это делывали в то время иные актрисы, а чудесным русским самородком, умницей, одаренной и душевной девушкой из народа. Другой прекрасной ролью Бауэр была Марьюшка в «Горе-злосчастьи», но об этом я расскажу в следующей главе, в воспоминаниях о П.Н.Орленеве. В жизни Бауэр была милейший человек, добрый, ласковый, симпатичный, всегда веселый, никогда не унывающий, только в прекрасных умных глазах ее всегда была скрытая «грусть весельчаков».

Премьером был в труппе Струйского В.Ф.Эльский. Чему был он обязан своим огромным успехом у публики, не совсем понятно. Сменив Добровольского и в репертуаре, и в сердцах женской половины зрительного зала, Эльский не имел ни красоты Добровольского, ни его ума. При симпатичном, даже красивом лице, Эльский был невысок ростом, плотного сложения, даже с некоторым намеком на «брюшко». Он говорил певуче, растягивая слова, словно кокетничая своим мелодичным голосом. Одной из лучших его ролей был Петроний в «Камо грядеши», эффектный римский патриций, законодатель мод нероновской эпохи. В более глубоких и внутренне значительных ролях (Жадов в «Доходном месте») Эльский этой глубины не раскрывал, хотя, как опытный к способный актер, никогда ни одной роли не портил.

Узким местом антрепризы Струйского был репертуар. Реакционно-мещанские пьесы Шпажинского вроде «Последней воли», французские мелодрамы Сарду и ему подобных, пустячки, вроде «Кометы» Трахтенберга, и даже низкопробные пьесы типа «Фрины» составляли основную струю репертуара. Иные из этих спектаклей обставлялись и подпирались малоприличной рекламой. Так, перед премьерой «Фрины» были выпущены афиши, где зрителю докладывалось, что сюжет «Фрины» во все времена вдохновлял художников, в пример чего приводились «картины Семирадского и Фрома (?) в музее императора Николая (?)».

Таких достижений, какими были поставленные в предыдущем сезоне «Три сестры», антреприза Струйского долго не имела. А зритель явно хотел другого репертуара! И когда театр, наконец раскачавшись, поставил «Мещан» Горького, то успех был огромный, хотя тема «Мещан» явно не вдохновляла императора Николая, о чем красноречиво свидетельствовала полицейская реакция на этот спектакль.

Успех «Мещан» отнюдь не следует относить за счет художественного качества спектакля. Он был обусловлен революционным звучанием, революционным дыханием пьесы. Как ветер усиливает огонь костра, так воздействие этого спектакля разгоралось от всей политической обстановки в стране. В частности, на самого А.М.Горького были обрушены в то время яростные гонения, а пьеса его «Мещане» подверглась настоящей вивисекции со стороны царской цензуры, оставившей от нее буквально лишь рожки да ножки. Но все же даже в этом изуродованном виде пьеса неотразимо действовала на демократического зрителя. Впервые центральным героем пьесы был рабочий, и, как ни окорнала цензура текст этой роли, каждое слово Нила говорило о самом главном: Идет новый хозяин жизни! Приближается революция. Приближается переворот, переустройство, буря, которая сметет все старое, отжившее, паразитическое и положит начало новому строю, новой жизни!