Когда они подъехали к Старым Конюшням, из-за дома возник Перси Мэннеринг и приблизился к машине, помахивая журналом в сторону дверей, где было пришпилено сообщение Гая.

— На несколько дней?! — орал Перси.

— Ну, вот я и вернулся, — сказал Гай. — Сейчас Тони поможет мне выбраться из машины, мы зайдем в дом и чего-нибудь выпьем. А пока что, умоляю, не будем тревожить лилии долин.

— На несколько дней, — не унимался Перси, — это как?

Тони протрусил вокруг машины и взял Гая под руки.

— А я вас ждал, — орал Перси, — вас-то я и ждал!

Подпираясь клюками, Гай пытался припомнить, что же он такое написал про Эрнеста Доусона в напечатанном отрывке мемуаров, с чего так обозлился Перси. Едва он успел войти в дом, как это ему открылось, ибо Перси начал высказываться.

— Вы цитируете стихотворение о Синаре: «И я был верен тебе, Синара, — на свой манер!» И комментируете: «Да, таков был Доусон — он, кстати, и умер на свой манер, в объятиях чужой жены, притом жены лучшего своего друга!» Вот что вы написали, так или не так?

— Должно быть, так, — сказал Гай, падая в кресло, — я не имею оснований вам не верить.

— Между тем вы знаете не хуже меня, — завопил Перси, — что Шерард спас Доусона из кабака и привел его к себе домой, где его кормили и за ним ухаживали. И Доусон в самом деле умер на руках у миссис Шерард, гадина ты этакая: она его поддерживала и утешала на последней стадии чахотки. Не хуже меня вы это знаете. И все же намекаете, будто Доусон и она…

— Я всего-навсего старый очерствелый критик, — сказал Гай.

Перси трахнул кулаком по столику.

— Какой там критик — крыса гадостная, а не критик!

— Старый черствый журналист, — сказал Гай.

— Смрадный скорпион! Где ваша человеческая доброта?

— Про человеческую доброту ничего не знаю? — сказал Гай. — И никогда не слышал, чтобы скорпион смердел. А стихи Доусона мне всегда претили.

— Мерзавец вы — вы измарали его личность! При чем тут стихи?

— То, что я написал, по-моему, могло случиться, — сказал Гай. — Примерно это я и имел в виду.

— Дешевая издевка! — рявкнул Перси. — Да вы ради дешевой шуточки на что угодно…

— Вот дешевой — это я совершенно согласен, — сказал Гай. — Мне постыдно дешево платят за мои мемуары.

Перси схватил клюку Гая, прислоненную к креслу. Гай подхватил другую клюку и, кликнув Тони, искоса обратил к Перси свое круглое мальчишеское личико.

— Или вы отречетесь от своей клеветы, — возопил Перси Мэннеринг, по-волчьи ощерившись, — или я сейчас вышибу ваши вшивые мозги.

Гай слабо ударил по клюке, которой завладел Перси, и все-таки чуть не вышиб ее из дрожащей старческой руки. Но Перси перехватил клюку, взял ее обеими руками и так трахнул по клюке Гая, что она грохнулась на пол. Как раз в это время появился Тони с подносом, уставленным дребезжащими стаканами.

— Иисус Мария, — сказал Тони и поставил поднос на столик.

— Тони, будьте любезны отобрать мою трость у мистера Мэннеринга.

Перси Мэннеринг, обнажив оба зеленоватых клыка, стоял с клюкой в руке, готовый, казалось, сокрушить всякого, кто приблизится.

Тони попятился и шустренько укрылся от Перси за письменным столом. Затем он наклонил голову, повращал глазами и набычился из-под рыжеватых бровей, хотя уж на быка-то он был вовсе непохож.

— Извольте одуматься, — сказал он тому и другому.

Перси отнял одну руку от содрогающейся клюки и взял пресловутый журнал. Он махнул им в сторону Тони.

— Ваш хозяин, — сказал он, — гнусно оболгал моего покойного друга.

— Увы, даже сие не исключено, — отозвался Тони, на всякий случай держась за край стола.

— Вы бы лучше положили на стол лист писчей бумаги, Тони, — сказал Гай, — а то мистер Мэннеринг желает написать опровержение редактору журнала, которым он потрясает.

Поэт дико ухмыльнулся. И в это время благодетельно зазвонил телефон, стоявший на столике неподалеку от кресла Гая.

— Подите снимите трубку, — сказал Гай Тони.

Но Тони не сводил глаз с Перси Мэннеринга, все еще сжимавшего клюку.

Телефон продолжал звонить.

— Если вы озаботитесь аппаратом, то я, как велено, возложу на стол бумагу, — сказал Тони, — ибо не дано человеку делать то и другое зараз. — Он выдвинул ящик и извлек оттуда лист бумаги.

— Ах, это опять ты, — сказал в телефон Гай. — Слушай, сыночек, мне сейчас, ей-богу, не до тебя. Ко мне пришел друг-поэт, и мы как раз собрались выпить.