— Государь, я пришёл с покаянием. Я виноват пред тобой в попрании клятвы ордена николаитов.

— И кому же ты раскрыл её?

— Это не так важно. Тот человек уже не в состоянии донести её другим. Но я готов принять наказание. И прошу лишь об одной милости. Выпей со мной кубок вина, и я умру с верой в то, что ты простил меня. Не откажи в милосердии, государь.

— Это для меня неожиданно. Как же мне с тобой рядом жить? — удивился император. Ведь я и не думаю тебя наказывать. А впрочем, для острастки, может, и накажу. — С этими словами император подошёл к столу, подал маркграфу ближний кубок и взял дальний, с ядом.

— За твоё здоровье, маркграф! — сказал император.

— Здравия многие лета тебе, государь.

Они ударили кубок о кубок. Глухо зазвенело серебро, и маркграф лихо выпил вино следом за императором, мгновение спустя Генрих Штаденский побледнел как полотно, схватился за грудь и крикнул:

— О, как я ошибся в тебе, Деди! — С тем и рухнул на пол.

Император, похоже, остолбенел. Его рука с кубком задрожала, он смотрел на безжизненного маркграфа со страхом.

Через ту же тайную дверь в залу вошёл Деди Саксонский. Он встал рядом с императором и тихо сказал:

— А ведь он вас хотел отравить, мой государь. — Тайну перстня маркграф не открыл. А в нём вместо яда хранилась истёртая в порошок яичная скорлупа.

— Ты рисковал, маркграф. Я мог ошибиться и взять его кубок.

— Нет, государь, ты не мог сделать промах. Твой кубок тебе хорошо знаком, — уверенно отозвался Деди.

— В том воля Провидения Божьего. — Император помолчал, думая о чём-то сокровенном, потом строго сказал: — И вот что, маркграф Саксонский, позаботься о маркграфине Штаденской Адельгейде-Евпраксии. Чтобы волос не упал с головы несчастной вдовы.

— Мой государь, не изволь беспокоиться.

— Вот и славно. — И император скрылся за тайной дверью.

Тело Генриха Штаденского ещё долго лежало на полу. Потом Деди привёл трёх воинов. Они завернули покойного в чёрный холст, обвязали верёвками и унесли. Деди подошёл к столу, взял один из кубков, заглянул в него и подумал: «Да, всё было бы наоборот, если бы Рыжебородый перепутал чары».

В тот же день зело покойного было отправлено в Штаден. Но графине Гедвиге о смерти сына передали лишь на другой день. Это окончательно подкосило силы болезненной женщины, и её почти без чувств повезли следом за покойным.

Маркграф Генрих ушёл из жизни на неделю раньше, чем преставилась императрица Берта. Она скончалась 27 декабря 1087 года. Проводные колокольные звоны оповестили народ Германии об утрате любимой государыни, и держава окуталась в траур. Генрих IV почтил похороны супруги. И ему запомнился этот день на многие годы. Он будет скорбеть о том, что свёл в могилу одну из самых прекрасных женщин Германии. Но то будет позднее раскаяние.

Овдовевшая так неожиданно Евпраксия ощущала в себе некую безучастность к происходящему в Штадене. Она словно окаменела, и как бы не она, а кто-то другой принимал участие в похоронах. У неё не было слёз по покойному мужу, и смотрела она на него словно на чужого, недоумевала: зачем и кому нужно было её замужество с чуждым ей по духу человеком? И думала она только о том, чтобы поскорее свершился обряд похорон и она смогла уехать в родную Русь. Жажда вырваться из чопорной среды Штадена была настолько сильна, что Евпраксия не находила себе места. И вместо того, чтобы стоять у гроба покойного супруга, она неприкаянно бродила по замку, словно потеряла нечто более важное, чем муж. Однако, глядя на неё, княгиня Ода думала, что её племянница страдает от потери Генриха, подходила к ней, прижимала к себе, успокаивала, как это делают на Руси:

— Ты поплачь, родимая, поплачь, и горе осядет.

Похороны Генриха в фамильном склепе Штаденского храма Святого Бонифация были многолюдными. Прощались с ним сотни горожан и вассалов, съехавшихся со многих земель Нордмарки маркграфов. Генриха любили и горожане, и крестьяне. Печаль была общей. В последний миг прощания пролила слёзы и Евпраксия. Она вспомнила, что все полтора года супружества Генрих был с нею нежен и ласков. В эти последние минуты она вдруг поняла, что потеряла достойного уважения человека. Не в силах сдержать хлынувшие слёзы, она прижалась к тётушке Оде и зарыдала. Она прощалась не только с супругом, но и с теми безмятежными днями в замке Штаден, кои пролетели со дня свадьбы, как стая птиц. Всё-таки ей было что вспомнить, хотя бы потому, что она сотворила из «ангелочка» достойного мужчину.

Слёзы Евпраксии влились в реку людской печали. И только одно лицо поражало всех своим равнодушием. Рядом с плачущей Гедвигой стоял её сын и брат Генриха молодой граф Людигер Удо. Он был моложе Генриха на два года. Среднего роста, широкоплечий, с крупным, грубо высеченным лицом, он смотрел на обряд похорон холодными светло-голубыми глазами, и губы его застыли в презрительной усмешке. Евпраксия лишь на мгновение подняла на него глаза, но ей показалось, что он ударил её по лицу. Такая сила была в его взгляде, и она перестала плакать, сильнее прижалась к Оде, ища у неё защиты.