— Понтифик ко мне милосерден, и я не сомневаюсь в его доброте ко мне, — сказала Евпраксия, когда выслушала Риньеро.

Всё так и случилось.

Но император последние два месяца перед церковным собором в Пьяченце не оставлял Евпраксию в покое. Два года мирной жизни державы наполнили его казну, и он назначил императрице и её двору содержание. Она перестала жить милостыней, получаемой от графини Матильды и короля Конрада, наконец-то могла позволить себе подобающее государыне существование. Генрих передал в её владение земли близ Гамбурга и Вероны. И чего никак не могла ожидать Евпраксия — отдал ей во владение замок в Вероне, в котором она провела полтора года в заточении. Каждый раз посланником от императора был граф Паоло Кинелли. Тридцатилетий красавец был обаятелен и умел располагать к себе. Его тёмно-вишнёвые глаза светились невинностью, а голос был мягок и завораживающ. Но каждый раз при его появлении во Флоренции Евпраксию что-то настораживало. Она помнила его другим, лишённым придворного лоска и циничным, особенно во время оргии николаитов в Падуе, когда он пытался снять с неё одежды. В первый раз о своём появлении в палаццо Матильды он сказал так:

— Я приехал выразить желание императора. Он просит тебя, ваше величество, переехать во дворец в Вероне. Он скучает по тебе и по младшему сыну. И его можно понять.

Евпраксия не церемонилась с графом, сказала твёрдо, откровенно:

— Ты, граф, знаешь, какие у меня воспоминания о Вероне. Потому передай императ ору, что ноги моей не будет ни во дворце, ни тем паче в Веронском замке.

Поведение графа с каждым разом становилось всё больше подозрительным. И это подтвердил Родион.

— Твой гость, матушка, словно тать шнырял по палатам. Да спрашивал прислуг, сколько при тебе воинов.

— Что ему нужно, Родионы? — взволнованно спросила Евпраксия.

— Как бы знать? Да уж неспроста шныряет. Опасица тебе грозит, государыня. Воинов бы от Матильды надо попросить.

Родион словно в воду глядел. За неделю до начала суда тёмной ночью во двор палаццо Матильды проникли двенадцать вооружённых рыцарей, одетых в монашеские сутаны. Их привели граф Паоло Кинелли и маркграф Людигер Удо. Однако Родион оказался предусмотрительным, он попросил десять воинов у Матильды и предупредил Тихона быть каждую ночь начеку. И Тихон с воинами не сплоховал. Лишь только тати перебрались через ограду и появились близ дворца, пытаясь в него проникнуть, как из каретного сарая выскочили воины, вооружённые саженными кольями, и напали на татей. «Монахи» не успели выхватить из-под сутан мечи, как их начали избивать. Да били так искусно, что вскоре десять «монахов» полегли, лишь двоим удалось убежать. Это были Паоло Кинелли и Людигер Удо. Воины Матильды и Тихона оттащили побитых татей в каменный амбар и там оставили под замком и стражей. А утром посмотреть на «улов» пришла Евпраксия. Пленники оклемались, и Евпраксия могла их допросить:

— Кто вы и зачем ломились во дворец?

Ещё на рассвете, когда «монахи» пришли в себя, они сговорились во всём признаться, покаяться и просить императрицу, чтобы она отправила их к королю Конраду.

— Мы будем преданно служить ему, государыня. А когда он пойдёт ко гробу Господню, мы отправимся с ним.

Евпраксия подумала, почему бы ей не исполнить просьбу воинов императора: пусть теперь послужат его сыну. Однако сказала:

— Если вы поклянётесь на Священном Писании, что нет среди вас николаитов, то быть вам при короле Конраде.

С ответом пленники замешкались. Они переглядывались меж собой. И Евпраксия поняла, что от них можно ждать только обмана, потому что не мог император послать на её похищение воинов, не связанных с ним клятвой. Молчание затянулось, и Евпраксия поняла, что перед нею сектанты.

— Хорошо, у вас есть время подумать, — сказала она. С тем и ушла.

Вечером того же дня Евпраксия пришла к пленникам ещё раз. И они покаялись, что все есть члены ордена николаитов. В оправдание же сказали одно:

— Мы — бедные бароны. В орден нас вовлекли силой.

— Назовите ваши имена, да дважды, а мы запомним. — И Евпраксия посмотрела на Родиона и Тихона.

Тогда бароны дважды повторили свои имена, Евпраксия велела им уходить, но при этом предупредила:

— Вы вернётесь к императору. Но помните, что на суд в Пьяченце вас позовут свидетелями.

Вид у николаитов был жалкий, но Евпраксия не проявила к ним сострадания. Она велела Тихону вывести их из Флоренции и отпустить.

И пришло время собираться в Пьяченцу. В день отъезда в город прибыл большой отряд папских воинов. Их привёл кардинал Ривьеро.

— Государыня, папе известно, что на тебя покушались. И он счёл, что этого нельзя больше допускать, — сказал кардинал, представ перед императрицей.

— Спасибо папе за заботу, — ответила Евпраксия.

На рассвете погожего мартовского дня в городе всё пришло в движение. Вместе с императрицей уезжали из Флоренции графиня Матильда, графы Вельф, архиепископ Гартвиг, многие придворные, за ними длинной вереницей следовали многие священнослужители, сотни благочестивых католиков, не было среди них лишь короля Конрада и принца Генриха. Они не хотели видеть отца.

Начало марта 1095 года Пьяченца встречала таким многолюдьем, какого не знала за всю свою долгую историю. На собор приехали кардиналы, архиепископы, епископы, аббаты, другие священнослужители из Франции, Бургундии, Германии, Италии, Венгрии. Всего собралось более четырёх тысяч иереев и священников.

Папа Урбан предполагал, что этот собор будет представительным, но ему и в голову не могла прийти мысль о том, что быть свидетелями суда над императором сочтут своим долгом более тридцати тысяч католиков, блюстителей чистоты христианской веры. И верховный понтифик порадовался тому, что печальная судьба императрицы привлекла всенародное внимание. Но была и обеспокоенность. Собрав конклав кардиналов, папа сказал: