— Братья мои, мы не можем затягивать проведение собора на многие дни. Мирянам нужны пища и кров. Где они всё найдут? Потому мы должны управиться за три-четыре дня. Завтра проведём первый совет в храме только для иереев. А послезавтра выйдем в открытое поле и начнём судебное разбирательство.

Место для открытого заседания собора было выбрано удачно. Все тридцать тысяч мирян расположились на пологом склоне горы, полукружием охватывающем чистое поле. Священнослужители заняли места у подножия склона. Для папы и кардиналов был сделан помост, и на нём поставили трон, а рядом с ним — два кресла. Кому они предназначались, никто не ведал. Миряне собрались с рассветом. Не задержались в городе и папа с кардиналами и всеми иереями. Стадом за ними прикатили император да Евпраксия, графиня Матильда, Вельфы, Гартвиг, Риньеро. Евпраксия, как всегда в особых случаях, была под белой вуалью. Но, поднявшись на помост и увидев людское море, встретившее её восторженными криками, она откинула вуаль и трижды поклонилась.

Папа указал императрице место рядом с собой. Спросил о том, как доехала. Ещё о чём-то тихо спрашивал. Море мирян колыхалось, и, словно морской прибой, докатывался до помоста людской говор. Папа ждал появления императора. Но вскоре из города примчал служитель папы и доложил ему, что император ещё утром покинул город, а куща уехал, никто не ведал. Он же, переодевшись в одежду паломника, вырядив своих фаворитов в такие же одежды, привёл на судилище свой двор вместе с мирянами и теперь затерялся среди них. Он стоял не так далеко от помоста, видел свою супругу, и сердце сто кипело от злобы. Он предполагал, каким будет приговор суда. Дважды отлучаемый от церкви, он не ждал себе пощады. Да и как, от кого было её ждать, если, кроме папы Урбана, императрицы Адельгейды, он увидел здесь клан графов Сузских, многих других родственников императрицы Берты, которые его ненавидели. Была здесь и его сестра Адельгейда, ныне монахиня, которая одна имела право осудить его на вечное заточение. Увидел Генрих и многих вельмож, дочери которых подвергались насилию на сборищах николаитов. Все они жаждали быть свидетелями обвинения.

Едва от папы отошёл вестник, как он поднялся с трона и подошёл к краю помоста. В высокой тиаре, в белой мантии с золотыми крестами, блестевшими на солнце, он казался величественным. Людское море затихло. Ни звука, ни колыхания, как в полный штиль. Служитель подал папе индюшачье яйцо, дабы повысилась чистота голоса. Папа выпил его, поднял крест и громким голосом начал свою речь:

— Благословляю вас, дети мои, боголюбивые католики, хвалю за любовь к Всевышнему и церкви и жду от вас справедливого слова в защиту крепости нравов. Мы собрались сегодня для того, чтобы предать суду недостойных имени католиков, погрязших в дьявольских кознях.

Евпраксия была, может быть, самой внимательной слушательницей, но она хорошо видела, как на склонах чащи внимают каждому слову папы все тридцать тысяч мирян. Слушая папу, она с волнением ждала того момента, когда он умолкнет и позовёт её сказать обличительное слово. Господи, как много она думала об этом мгновении. Сколько было сомнений, страха, неуверенности в себе донести до тысяч верующих наболевшее, выстраданное. Она просила Всевышнего укрепить её мужество, не дать себе сбиться на жалующуюся на мужа жену. Знала она, что таких женщин в народе не любят и её не поймут. Она не хотела также услышать взамен на её жалобу слова сочувствия и жалости. Нет, она хотела пробудить в людях лишь жажду справедливости. Только она принесёт державе пользу, только опираясь на справедливость, суд над императором обретёт божественную силу. Размышляя и по-прежнему вникая в каждое слово, сказанное папой Урбаном, она помолилась в душе Богородице, и когда, наконец, понтифик позвал её, она была готова сказать высокому суду то, что терзало её душу.

Папа Урбан подошёл к ней, подал руку. Она встала и подошла с ним к краю помоста. Папа сказал:

— Дети мои, вот перед вами помазанница Божия императрица Адельгейда-Евпраксия. У неё есть что сказать о великом долге государя и государыни перед своими подданными. Внемлите же ей со вниманием!

Евпраксия смотрела в лица людей, стоящих близко у помоста, и с каждым мгновением становилась спокойнее, умереннее в себе. Она увидела тётушку княгиню Оду и слегка поклонилась ей и даже улыбнулась. И всем показалось, что это она им улыбается, И засветились, заиграли лучи взаимного притяжения. Лица мирян стали совсем близко, и Евпраксия, как в кругу любезных людей на посиделках, повела речь.

— Слушайте все, — сказала она так, как обращаются к народу на Руси великие князья, — мне ли, вашей молодой матушке, печалиться о своей судьбе и показывать вам свои раны, когда долг мой отдать вам на службу всю свою силушку. Токмо так поступают на Руси великие князья и великие княгини. Потому говорю вам по-матерински. Чада мои родимые, очистим нашу жизнь от скверны, коя завелась среди нас, убережём наших дочерей и сыновей от надругательства и позора, изгоним из наших домов и земель сектантов николаитов. И тогда сохраним в чистоте наши души и наши сердца... — Голос Евпраксии звонко долетал до самых высоких склонов горы и был слышен всем. И сама она, освещённая полуденным весенним солнцем, была видна так зримо, будто стояла с каждым мирянином лицом к лицу. Её белая вуаль лежала на плече, её пшеничного цвета волосы отливали золотом, и многие потом божились, что видели над её головой нимб. Она казалась всем высокой и стройной, с огромными серыми бархатными глазами, она улыбалась, и все видели ямочки на её прекрасном лице. Миряне уже полюбили свою императрицу. И ей не надо было рассказывать о том, какие муки, какие надругательства, какой позор и насилие претерпела она от своего супруга. О них уже давно знала вся Римско-Германская империя. Потому собравшиеся со всех земель благочестивые католики уже налились гневом, возмущением и страстью покарать нечестивою мужа — пусть он даже император — наказать за муки и надругательства, которые он причинил их матушке, разорить заодно поганую секту.

Евпраксия ещё только рассказала, как был убит её муж маркграф Штаденский, ещё только коснулась оргии в Падуе, а миряне уже вскидывали руки и требовали от папы Урбана, дабы он возглавил их шествие к императорскому дворцу где бы он ни стоял, и благословил их предать суду недостойного имени человека, слугу дьявола. Требовали миряне и суда над приближёнными императора из тех. кто был членом секты николаитов, кто был соучастником растления молодёжи. Евпраксия слышала среди гневных голосов и голос сестры императора. В воздухе запахло грозой. Накал страстей нарастал с каждым мгновением. Миряне уже высвечивали лики затаившихся среди них николаитов. И императорские пособники выдали себя. Случилось то, чего устроители собора не ожидали. Какой-то дюжий ремесленник стаскивал чёрный плащ и капюшон с мнимого монаха и кричал:

— Здесь они, среди нас, укрылись в чёрное! — Скинув одеяние с одного, он ринулся к другому. — Смотрите, их тут много!

Сбившиеся в кучу человек двадцать «черноризцев» ещё прятали лица, но миряне потянули со всех сторон к ним руки и с гвалтом, с воплями принялись их бить. Они, словно по команде, распахнули плащи, выхватили из ножен мечи. Безоружная толпа отпрянула, а «черноризцы» попятились к роще, где стояли их кони. Но им недолго пришлось пятиться. Воины во главе с графом Вельфом-старшим окружили их, и граф крикнул: