периодики – прочитай, пожалуйста, мою книгу! Пойдем на концерт органной музыки! Б.

спокойно смотрит на меня: «Мне это неинтересно!» Тогда уже ничего не попишешь. И я

собираюсь прочь.

Дантес оставляет Алоизе записку «я ушел», пока она на работе, и переезжает в

гостиницу. У него все происходит куда тише, без душещипательных сцен. На третий день

жена пишет ему, что ждет, когда он заедет за своими остальными вещами.

Так мы, наконец, остаемся вдвоем.

Вдвоем, полуночные, на крыше главного здания Города, пришпиленные иглой Собора

к сизым ночным облакам.

Варим кофе и глинтвейн, ходим ночью гулять к Кафедральному Собору, смотрим

фильмы Линча, ездим в аэропорт на автобусах, замачиваем наши белые рубашки, две

Монсьера и одну мою, стираем их, выжимаем, вывешиваем сушиться, гладим их. Мы

16 Нем. «Всегда вместе»

бродим по большим мертвым торговым центрам, примеряя очки Prada и Ferre, мечтаем,

что, когда будем много получать самостоятельно, купим их себе. Отныне время

принадлежит только нам. По вечерам я что-то печатаю в своем ноутбуке, потому убираю

его на стол, чтобы заварить чай, Дантес меня опережает, он приносит две кружки чая,

ложится на диван и кладет голову мне на колени, и я вынуждена убрать ноутбук с колен,

перестать печатать. Мы засыпаем тихо, вымученно после полных забот дел (надо купить

чайник, френч-пресс, приборы, посуду – в новую квартиру, бог мой, на что же все это

покупать?). Мы тихо разговариваем, тихо ступаем по мраморному полу, тихо выходим в

холл курить. Однажды мы бежим через всю старую часть Большого Города, чтобы к

шести часам вечера успеть занести шесть авторских экземпляров романа Аякса моему

издателю и душеприказчику Максу Броду, дабы отвезти их в Книжную Палату, конечно

же, мы не успеваем, слишком уж внушительное расстояние приходится преодолеть, мы

сворачиваем, идем на Центральную Платц, улыбаемся нашему родному Шпилю, потом

заходим в очередной торговый центр, берем мороженое (у нас есть деньги только на

мороженое, поэтому в кафе мы даже не заходим), меняемся, например, если я ем

карамельное до середины, а потом отдаю его Дантесу, который, в свою очередь, догрыз

половину фисташкового, и теперь оно достанется мне.

Меня то и дело душат слезы у витрин бутиков, в которых мы с Б. себе что-то когда-

либо покупали. Зато с Дантесом очень живо обсуждается литература, пусть он в ней и не

смыслит, но схватывает на лету всё про ЛЕФ, циклические и кумулятивные сюжеты, три

единства в драме классицизма. Я учу его немецкому языку, он корявенько запоминает

местоимения. Дантес варит суп и заставляет меня его есть, потому что «это полезно для

здоровья», он размешивает за меня сахар в кофе. Мы спим мирно, без сновидений.

Хихикаем на тему куртуазной Франции.

Без сомнения, излюбленная тема для обсуждений – то, через какие муки пришлось нам

пройти, сколько препятствий одолеть, чтобы, наконец, быть вместе. То часами

переговаривая все подробности, то из суеверного ужаса налагая табу на эти пересуды, мы

дрожим спаянными в перекресте пальцами под уже остывшим августовским небом,

провожая лето, вступая в осень побитой, едва склеенной парой, мы трясемся от холода

под первыми дождями, пряча любимые лица в воротники друг друга, закрывая их от

враждебных порывов ветра.

В последний день августа гравер вырежет на серебряном кольце Дантеса, моем

подарке, инициалы «A.I.E.», с одной общей буквой на двоих. То же самое было

выгравировано на моем медальоне, внутри которого я носила связанные пряди наших

волос. Мы обвешивались талисманами, оберегами, письменами, призывавшими убедить

нас же самих в долгожданном обладании объектом воздыханий.

Они все писали о нас, так скажет мне Дантес. На саму любую букву. Возьмем хотя бы

Ш. Все на «Ш» писали про нашу любовь: от Шекспира до Шуфутинского. И все

остальные тоже – тоже о нас.

В автобусе после стажерских полетов Серега, общий друг из нашего отделения,

фотографирует меня с Дантесом на мобильный телефон. Мы оба в черных пиджаках, в