Неуверенными шагами, с удивленным лицом, отец шел в мою сторону. Смешно, но я чувствовала его страх. Я ощущала, как взрослому мужику тяжело дается каждый шаг навстречу дочке. Я видела, как часто ему приходится сглатывать слюну и как ему мешают собственные руки, которые он однозначно не знал куда пристроить. Он был в паре шагов от меня, когда я решилась облегчить его участь, начав разговор первой.

– Ну здравствуй, папуля, - ехидно проговорила я.

– Привет.
– Чуть слышно и почти радостно, прозвучало в ответ.
– Должен признать - удивила.

Не прекращая шагать, на расстоянии вытянутой руки, отец решил ее вытянуть, точнее - распростер объятия. Но весь его вид просто кричал о том, что ему было бы до ужаса противно сжать «Квазиморду», пусть даже это его плоть и кровь, в своих объятиях. Еще бы - он причастен к производству на этот свет настолько неудачного экземпляра и еще одного, похоже, идеального.

– Нет уж, спасибо, - я резко отмахнулась от подобного проявления любви, - я здесь не за этим.

– А зачем?
– отец напрягся, мне же снова вспомнилась пьяная мать.

– Острых ощущений в жизни недостает, решила восполнить пробел.
– В то время как одна половина всей моей детской души хотела броситься в сильные отцовские объятья и никогда их не покидать, другая люто ненавидела этого холеного кобеля.

Пристально глядя в отражение собственных глаз я продолжила максимально холодно:

– Как живется тебе, папуля? Как успехи у моего братишки? Слышала, он у тебя одаренный получился, не то, что некоторые. Говорят, первый блин комом, извини. Ночами-то крепко спишь?

Я откровенно дерзила, но направляясь сюда, я и предполагала подобный разговор. Хотя изнутри меня распирали противоречивые детские чувства, верх однозначно брала ненависть и презрение.

– Тань, ты разыскала меня чтоб поупражняться в умении задавать вопросы?
– Отцовского тепла в его вопросе не звучало, как и в моих - дочернего.

Как же мне в этот момент не хватало сигареты.

– И это тоже. Знаешь, накопилось за четыре года.

– Дочка… - отец снова протянул руки, в этот раз не так откровенно брезгливо, но этого очень, бесконечно мало, чтоб я соблазнилась в них утонуть.

– Нет, Эдик, у тебя не стало дочки четыре года назад, когда она почти вот так же тянула к тебе свои руки с мольбой «Папа, не уходи», но меня никто не слышал.
– Я вспомнила этот самый момент, и тело не заметно, но достаточно ощутимо передернуло.
– Теперь у тебя только ИНДИГО мужского рода.

– Таня!
– и снова этот грозный родительский тон. Вот только он звучал еще более бессмысленно, чем из уст пьяной в говно мамы.

– Так-то лучше. Таня - звучит прикольнее, чем «дочка». Кстати, могу предложить тебе еще несколько слов на которые мне приходится реагировать. Это я так, для справки. А вообще я здесь не только с вопросами, плевать я хотела на твои ответы. Мне просто вдруг захотелось сказать тебе все то, на что в двенадцать лет я просто не была способна. А потом как-то со встречами не сложилось… - Я немного повела плечами и иронично улыбнулась.

Мы стояли друг напротив друга будто слоны помещенные в узкий тоннель, в котором даже повернуть голову было сложно, не то что пошевелиться. Мои руки были спрятаны в карманы, где я успешно мучила зажигалку, прокручивая кремень. Отец же свои скрестил на груди, может пытался таким образом защититься от меня как от демона.

– Хочешь сказать что достигла того возраста когда можно дерзить отцу? Давай, я внимательно тебя выслушаю.

– Что?!
– Динамит, таившийся и копившийся все эти годы в моей душе, был успешно подожжен легким движением отцовского языка.
– Думаешь для подобного разговора мне требуется твое разрешение? Обломись! Вот уже четыре года в моей жизни нет запретов. Почему же ты, папочка, не запретил мне вкалывать на далеко не одном десятке не самых перспективных работ? Где были твои запреты, когда я начинала курить? Где было твое «я внимательно тебя выслушаю», когда от услышанного миллион раз за день погоняла «бракованная», мне реально нужно было с кем-то поговорить?!

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, я задыхалась, а из глаз покатились предательские слезы. Спеша разыскать отца, я не думала, что будет так больно смотреть на его успешный облик и нехотя сравнивать себя с ним. Я уже и забыла, как ответственно он подходил к уходу за своим внешним видом; сколько бабок тратил на стиль и лоск; как умело управлял эмоциями, никогда не показывая без весомых на то причин свою истинную суть.

Папа стоял все в той же позе, не шелохнувшись, но в его лице все-таки что-то изменилось.

– Я не знал всего этого, - непривычно растерянно, проговорил отец, но лицо по-прежнему было до безобразия надменным и каким-то нереально окаменевшим.

– Естественно! Откуда бы тебе это знать, я ведь живу на другой планете.
– Его спокойствие убивало.
– Надеюсь, ты знаешь какой ты гондон и козел.

– Таня, это перебор, - голос прозвучал строго, но камень остался камнем.

– Неужели?
– наплевав на все запреты, я не выдержала и достала из кармана сигареты, чем заставила напрячься Антона стоявшего неподалеку, но все же не решившегося вмешаться.
– Почему я не могу тебя называть как мне хочется? Поверь, благодаря тебе, в школьных коридорах в свою сторону я слышала и не такое. Как тебе «бракованная»? Или «Франкенштейн»? Быть может «чучело», «квазиморда», «страхолюдина» тебе больше понравятся? Этот список я могу продолжать до бесконечности. Так ответь мне, ПАПА - разве ты не козел, если даже не догадываешься о подобном обращении к твоей дочке?