– Конечно, я грешник, однако, надеюсь, не самый великий. Я делал много зла, но много и добра. Помню, как-то раз ко мне подошел отбившийся от стада ягненок, и так близко, что я легко мог задушить его, но я ему не сделал ничего дурного. В ту же пору я выслушал с удивительнейшим равнодушием насмешки и издевательства овцы, хотя поблизости и не было сторожевых собак.

– И все это я могу подтвердить, – перебила его приятельница лиса, помогавшая ему приготовиться к смерти, – ибо я очень хорошо помню все обстоятельства того дела. Это было как раз тогда, когда ты так мучился, подавившись костью, которую тебе потом добросердечный журавль вытащил из глотки.

Протискиваясь в низенькую дверцу конюшни, бык разнес рогами в мелкие щепы верхний косяк.

– Смотри-ка, пастух! – воскликнул теленок. – Уж я-то не нанесу тебе такого ущерба.

– Как мне было бы приятно, – возразил тот, – если бы ты смог нанести мне его!

Речь теленка есть речь мелких философов. "Злой Бейль! Не одну праведную душу лишили покоя его дерзкие сомнения!" – Ах, господа! С какой охотой отказались бы мы от нашего покоя, если бы каждый из вас мог стать Бейлем.

Зевс дал лягушкам нового царя: вместо безобидного чурбана – прожорливую водяную змею.

– Если ты хочешь быть нашим царем, – кричали лягушки, – почему ты нас глотаешь? И змея отвечала:

– Потому что вы просили меня в цари.

– А я не просила тебя! – воскликнула одна из лягушек, которую змея уже пожирала глазами.

– Вот как? – сказала змея. – Тем хуже! В таком случае придется проглотить тебя за то, что ты не просила меня в цари.

Много лет тому назад нашла лисица маску комедианта, пустую изнутри, с широко раскрытым ртом.

– Вот так голова! – промолвила она, разглядывая ее. – Без мозга и с открытым ртом! Не была ли она головой болтуна?

Эта лисица знала вас, неумолчные ораторы, строгие судьи, готовые осудить нас за самые невинные проявления наших чувств.

Ворона несла в когтях кусок отравленного мяса, которое рассерженный садовник подбросил для кошек своего соседа.

И только она уселась на старый дуб, чтобы съесть свою добычу, как подкралась лисица и воскликнула, обращаясь к ней:

– Слава тебе, о птица Юпитера!

– За кого ты меня принимаешь? – спросила ворона.

– За кого я тебя принимаю? – возразила лисица. – Разве не ты тот благородный орел, что каждый день спускается с руки Зевса на этот дуб и приносит мне, бедной, еду? Почему ты притворствуешь? Иль я не вижу в победоносных когтях твоих вымоленное мной подаяние, которое мне твой повелитель все еще посылает с тобою?

Ворона была удивлена и искренно обрадована тем, что ее сочли за орла. "Незачем выводить лисицу из этого заблуждения", – подумала она.

И, преисполненная глупого великодушия, она бросила лисе свою добычу и гордо полетела прочь.

Лиса смеясь подхватила мясо и с злорадством съела его. Но скоро ее радость обратилась в болезненное ощущение; яд начал действовать, и она издохла.

Пусть бы и вам, проклятые лицемеры, в награду за ваши хвалы не добиться ничего, кроме яда.

– О я, несчастный! – плакался скряга своему соседу. – Этой ночью у меня похитили сокровища, которые я укрыл в моем саду, а на их место положили вот этот проклятый камень.

– Ты все равно бы не воспользовался своими сокровищами, – отвечал ему сосед. – Вообрази, что этот камень и есть твое сокровище, и ты ни насколько не обеднел.

– Если б я даже ни насколько не обеднел, разве не стал другой настолько же богаче! Другой – настолько же богаче! Вот что сводит меня с ума.

Лисица видела, как ворон крал пищу с жертвенников, тем самым существуя за счет жертв, приносимых богам. И она размышляла про себя: "Хотела бы я знать, потому ли ворону достается часть жертвоприношений, что он – вещая птица, или его считают вещей птицей потому, что у него хватает дерзости делить жертвы с богами".

Я знаю одного поэта, которому крикливые похвалы его мелких подражателей повредили больше, чем завистливое презрение строгих ценителей искусства.