— Без неё республиканцы просто выберут себе нового предводителя, — спокойно возразил лорд Гаронн голосом полным досады и презрения.

Он снова прошёл назад мимо Роганды и пересёк зал, направляясь к Лее и кретчам.

Лея не решалась необдуманно броситься прочь от обступивших её грязных тварей, она совсем не была уверена, что сможет убежать от них. Свет от единственной горящей панели позади Роганды образовывал золотое сияние, напоминающее металлический нимб из коротко подстриженных волос, над головой приближающегося пожилого мужчины.

— Сдайте оружие Ваше Высочество. Это ваш единственный шанс остаться в живых.

«Не нужно лишать себя последней надежды», — подумала Лея и с горечью бросила перед ним на каменный пол виброклинок и электропику.

Когда Никосу поставили диагноз «синдром Кваннота», Крей сказала:

— Должно же быть что-то, что я могу сделать.

Дрожа и тяжело дыша, Люк прислонился к стене пятого или шестого прохода, показанного ему Каллистой, его нога превратилась в сгусток алой боли, распространявшейся вверх, пожирая его тело, несмотря на впрыснутую им двойную дозу перигина. Он вспомнил лицо Крей в тот день, карие глаза, побелевшие от шока и отказа расстаться с надеждой.

— Должно же быть что-то, — сказала тогда она. Он закрыл глаза, прикоснувшись виском к холодной стене.

Что-то должно быть.

И Крей будет той, кто сделает это что-то. «Глаз Палпатина» скоро совершит гиперпространственный прыжок. Даже самые хитросплетённые игры в выжидание наконец завершились. Он пробудился, и он выполнит свою задачу, и что-то подсказывало Люку, что задача эта — не просто опустошить планету, служившую тридцать лет назад убежищем врагам Императора.

Что-то хотело запустить этот корабль. Что-то, умевшее применять Силу для воздействия на дройдов и механизмы. Что-то воззвало к давно забытому Повелению.

Чем бы ни было это «что-то», он не мог рисковать позволить ему заполучить такую огневую мощь, такое влияние.

Даже ради жизни Каллисты.

Но внутри него всё переворачивалось от мысли, что ему так и не доведётся узнать её. Что она не будет в его жизни всегда.

Это было похуже боли в покалеченной ноге, похуже, чем ампутирование кисти руки… похуже боли, вызванной пониманием того, кем был его отец.

Он просто не знал, сможет ли сделать это.

Он навалился всем весом на ограждение прохода, поддерживая себя, когда ступил здоровой ногой на следующий подъёмник, и снова выпрямился. Опереться, шагнуть, выпрямиться. Опереться, шагнуть, выпрямиться. Каждый мускул плеч и спины вскрикивал от многих дней непривычного труда. Несколько бляшек перигина, которые Трипио сумел стянуть для него из разбросанных по кораблю аптечек, почти иссякли, а дройд обшарил все палубы с девятой по четырнадцатую. Потеряв руку, уже через несколько часов он получил механическую, и сейчас он готов был драться, или торговаться, или продать почти всё что угодно за действующую медицинскую лабораторию и систему 2-1Б.

«Щебетунчик» подлетел к его плечу.

По хронометру у него на запястье было ровно 10.00. Трипио полагалось бы уже обнаружить главный узел связи и изолировать линию, контролировавшую интеркомы девятнадцатой палубы. Информацию эту полагалось знать только Повелению, но Повеление не могло помешать Каллисте просвистеть короткую ноту: достаточно громко для того, чтобы её заметили и засекли чуткие рецепторы дройда. Поломку линии спишут на джавасов, действующих в качестве диверсантов-повстанцев, или — когда часовые у шахты о 21 услышат голоса гекфедов — на какой-то заговор самих гекфедов. При удаче Люк сможет добраться до шахты и вытащить Крей из камеры прежде, чем они даже сообразят, что их обманули.

За открытой дверью с выведенным на ней номером «17» внизу прохода царила полнейшая тьма и слышалось слабое, призрачное лязганье. Это был один из корабельных центров переработки отходов, отрезанный от палуб экипажа или любого царства человеческой деятельности. Занятые производством воды и кислорода из отходов пищи, дройды не нуждались в свете для работы. Свечение от посоха Люка выхватывало из темноты движущиеся конструкции массивных 8Р-80, занимающихся своим монотонным делом в обществе аппаратов, вообще не предназначавшихся для работы с людьми, ММВ всех размеров, несущихся К1Е и М5Е и средних размеров магнобур, врезавшийся Люку в лодыжки, словно громадная черепаха.

«Поворот направо, потом второй налево», — повторил про себя Люк. Стенная панель в одной из камер по переработке отходов, узкая шахта под углом в сорок пять градусов… Он настроил мозг и, вопреки боли и постепенному отупению из-за чрезмерных доз перигина, постарался вызвать в себе внутреннее спокойствие, бывшее базисом Силы. В дюжинный — или в сотый — раз с тех пор, как он начал ощущать отупляющее действие лекарства, он гадал, сможет ли работать лучше с вызванной инфекцией лихорадкой и при постоянном напряжении из-за боли.

«Это должно сработать, — подумал он. — Должно».

Он повернул за угол и остановился.

В коридоре лежал мёртвый джавас.

На руку у него была намотана связка кабелей, а рядом с рукой валялся открытый ранец. Люк проковылял к телу, опустился рядом с ним на колено и дотронулся до тощей чёрной клешни запястья. В боку у него зияла обугленная дыра от бластерного огня.

Вокруг открытого ранца валялись батарейки и энергоэлементы. Люк сгрёб их обратно в кожаную сумку, повесив её на плечо. Слабое гудение заставило его вскинуть голову, чтобы оказаться лицом к лицу с двумя маленькими дройдами никогда ранее не попадавшейся ему разновидности. Гироскопически балансирующие на одном колесе, они напоминали ему некоторые из более старых моделей дройдов-допрашивателей, но вместо рук-клешнёй у них были длинные серебристые щупальца с сочленениями, похожие на змей. Маленькие круглые сенсоры, похожие на холодные глаза, глядели на него с концов гибких стебельков.