Дверь открыл ...точно... тот самый направленец, суливший мне при распределении роту чуть ли не через полгода после прибытия к месту службы. Только в трико с вытянутыми коленками, шлёпанцах и развесёлой маечке "Чикаго Булз". Выглядел он действительно нездоровым.

– Хуясе... ты кто??
– спрашивает п-к, наблюдая на своём пороге вдрызг пьяное тело в лейтенантских погонах.

– Яаа? А я, тащ полковник, лейтенант Скворин...вы меня в Борзю распределили летом...

– Чивоооо?? Какой, блядь, Скворин??

– Ну вы ещё удивились, что я с МосВОКУ, и мне пофиг, где служить...

– Ааааа...гыгы...дададада.... Был такой... Эк тебя... ну, заходи - раз пришёл. Чего приехал то?

И, как в той песне - " И тогда я им всё рассказал, и про то, как был на войне". Жаловаться не жаловался. Просто, наслушавшись Вадима, выдал спич, не вдаваясь в ротные дела, о том, что служить-то я готов, но выживать заебало... рапорт на увольнение не писал, потому что бесполезно. Пока он туда-сюда бродить по инстанциям будет, у меня яйца седыми станут. Соберу бабла и съебусь в Москву. Если я уже на троллейбусы готов прыгать, как папуас на стеклянные бусы... хули удивляться? Полковник слушал меня внимательно, как ни странно... кивал там чему-то своему... потом взял мои координаты и, уже выпроводив за дверь, задал только два вопроса:

– А сюда со службы съебался и для храбрости нажрался? Так??

– Не... я сюда по другому... командировка... а тут вот ...подумал... и... в общем... совместилось...

– Какую командировку?

Я показал командировочное и пояснил цель визита на дизель. Полковник, врубившись, зачем меня послали, начал ржать.

– Иди... будет тебе перевод, - и закрыл дверь. До меня из-за неё доносилось " Далбаёбыыыы ыыыыыыы... гагагагага" наверно, ещё целый этаж вниз.

Посчитав себя протрезвевшим, поехал на дизель. Зря, конечно. Там в штабе тоже долго ржали, а после сделали ход конём. Оформили по-быстрому 12 бойцов, отсидевших срок и когда-то отправленных именно из Борзи. Вручили их мне с предписанием доставить до штаба Армии в Борзю. Залупался,конечно, но вопрос быстро порешали на уровне Округа, и, пообщавшись с большими дядьками, я понял, что моим мнением особенно никто не интересуется. Вадим ухмыльнулся только да сказал, мол, не дрейфь... эти уже отсидели, и чтоб больше не попасть сюда, ещё месяц шёлковыми будут. Так оно и вышло. 12 пацанов, разучившихся смеяться и строящихся по первой команде, были доставлены мной в Борзю.

Начальник Штаба Армии орал так, что звенели стёкла во всём штабе. Дембельнули их, по-моему, прямо там, в штабе.

Дальше - пьянки, караулы, наряды и боевая на разных направлениях. Комбат пытался со мной поговорить, но после визита в Читу я ненавидел всё,что видел, и залупался сразу и на всё.

Жена больше не писала. По телефону отвечала односложно и ни о чём, стараясь закруглить разговор, толком его не начав.

Потом позвонила мать и сообщила, что я стал отцом. Апрель... все, что накопил (около косаря - собирал, чтобы жене отправить) уебалось в стол.

Я - отец. У меня есть сын...Ванька.

Пишу рапорт на отпуск по рождению сына - меня шлют на хуй, я шлю на хуй в ответ и уже при всех. В голос. Это залупа. Несоответствие не въебали, но дела мои всё хуже. Я на ножах со всем начальством, начиная от ротного и заканчивая комбригом. Сделать со мной ни хуя нельзя. Бойцы вообще шарахаются от меня, как чёрт от ладана. Доходит до того, что я начинаю им подтягивать ремни и за неправильное отдание воинского приветствия в движении дрочить индивидуально. Короче, крыша течёт. Я - самый злой и ебанутый лейтенант, известный всем. Однако, наряду с этим всё же стараюсь не терять уважения к себе.

Водка никого до добра не доводит. Зато даёт возможность, в условиях похмелья, задуматься над тем, как живёшь.

Захожу в казарму перед караулом. Трезв, чист, выбрит - готов заступать на охрану и оборону, так сказать. Служба есть служба, и она начинается с команды самому себе "Отставить стакан!".

Опаньки, мимо, сдерживая рыдания, пылит молодой.

– Масягин...

Боец ускоряется в умывальник, не реагируя на то, что я его окликнул. Прав он или не прав, расстроен или в приподнятом настроении, для меня уже не важно. Важно, что на меня положили хуй прилюдно, причём чем-то там руководствуясь. А я не спортсмен...у меня, когда на меня хуй кладут - коленки прогибаются.

– Масягин, стоять! Ко мне, солдат!!!
– сам ору от входа, даже не двинувшись к умывальнику. Если не выйдет, то я войду, и какое бы горе у него ни было, он выхватит пиздюлей. Масягин это знает, и поэтому выходит. Боится, конечно, что уже налетел. Красный, как рак варёный. Носом шмыгает.

– Солдатик. Куда ж ты от меня побежал-то?? Кто обидел такого славного мальчугана?? А ну-к... давай, жалуйся...

Масягин начинает сопеть и отворачиваться. Это плохо. Это его довели издевательствами, и моя издёвка - последняя капля перед истерикой.