Шрифт:
Андрей Андреевич, в совершенстве постигший принципы советской военной бюрократии, и предположить не мог, что в германской армии офицер невысокого ранга может высказывать противоречащие официальной доктрине идеи, ему казалось, что собеседник высказывает то, что уже твердо решено в немецких верхах, хотя пока и не объявлено открыто.
Поэтому-то вопреки очевидности и поверил он — так хотелось поверить в это! — что политика немцев по отношению к России и в самом деле изменится.
Вероятно, и это тоже «помогло» Власову обмануться…
Он составил записку.
И хотя Андрей Андреевич и вписал туда фразу о готовности поставить себя в распоряжение своего народа в борьбе за свободу, главные мысли этого «трясинного» меморандума были направлены на то, чтобы сделать измену Родине для военнопленных как бы и не изменой вообще.
«Власов считал, — пишет Екатерина Андреева, — что сформирование русской армии канализирует недовольство среди военнопленных, а официальное признание ее пресечет бытующее среди военнопленных чувство, что их коллаборационизм является изменой Отечеству».
Трясинное «ноу-хау» Власова, как сказали бы сейчас, заключалось в том, что он готов был совершить измену, но не просто из страха за свою шкуру, а как бы во имя Родины.
И все это понятно и объяснимо.
Человек по своей природе устроен так, что может поверить в любое несбыточное мечтание, если реальность не оставляет ему места в жизни.
Забегая вперед, скажем, что «ноу-хау» Власова оказалось весьма перспективным направлением, и Власов до конца не отступал от него. К концу войны возникла даже идеология, разработанная конкретно под А.А. Власова, которая звучала достаточно непривычно, но которой трудно отказать в определенной логике.
Зачем русским солдатам нужно умирать за сталинско-большевистский режим? Чтобы угнетение России и русских продолжалось так же, как все эти годы, миновавшие после Октябрьского переворота? Не лучше ли, воспользовавшись войной, как воспользовались ею в свое время Ленин и Троцкий, освободить народ и страну от ненавистного режима?..
«Ленинский путь» соблазнял многих.
Большевики-евреи помогли немцам победить Россию в Первой мировой войне и за это получили власть в стране. Так отчего же нельзя и русским повторить этот путь и, отвергнув ненавистный, навязанный большевиками-евреями, режим, за счет территориальных уступок спасти Россию?
Слабость плана была очевидной.
Кайзеровской Германии большевики были нужны, кайзеровская Германия подкармливала всех этих Лениных, Троцких, Красиных.
Власовы же и РОА, во всяком случае, в таком виде, в каком хотели видеть их Власов и его последователи, Гитлеру казались даже более опасными, нежели большевистский режим. «Национал-социализм — не предмет экспорта», — говорил Гитлер, и этот свой принцип он не собирался нарушать.
Но были и более существенные недостатки в этом плане.
Ведь ленинский путь — путь Зла, путь Дьявола. Этот путь, действительно, вел к разрушению православной России. Придти по этому пути к спасению страны, к восстановлению православной Руси просто невозможно.
Это — откровенный самообман.
Сохранилась фотография — Власов в лагере военнопленных в Виннице.
В гимнастерке без знаков отличия, с ежиком едва отросших волос, с оттопыренными ушами.
Он стоит, заложив руки за спину.
Вид у него очень мирный. Почти не отличим Андрей Андреевич от какого-нибудь сельского учителя.
Но это — на первый взгляд.
Стоит присмотреться, и замечаешь горькие складки в уголках плотно сжатых губ.
Да что складки? Все мышцы лица словно бы окаменели, взбугренные в судорогах страшной мыслительной работы.
Это страшная фотография.
Она даже страшнее той, что сделана во дворе тюрьмы 2 августа 1946 года.
Из-за круглых ободков очков смотрят на нас глаза человека, еще не решившего ничего, еще не понявшего, что ему делать и как жить дальше…
Смотрят прямо на нас, уже знающих: на что этот человек решится, и что он будет делать дальше.
Глава пятая
А вот другая фотография.
Она тоже сделана в Виннице. Но она запечатлела допрос уже все решившего для себя Власова.
Допрос проходил на улице.
Немецкие офицеры непринужденно разместились в садовых креслах, чуть в стороне — сержант за пишущей машинкой. Власов сидит чуть на отшибе. Он уже как бы и вместе с немцами — так же, как они, сидит, положив ногу на ногу. И вместе с тем он один. И кресло для него поставлено чуть в стороне. И поза генерала напряжена.