«Власов и его соратники, — пишет Штрик-Штрикфельдт, — всегда надеялись, что здравый смысл должен когда-то победить. Было роковым для германского народа, что в то время не оказалось рядом с Гитлером никого, кто мог бы ему противостоять».

Поначалу вермахтпропагандовскому начальству Власова казалось, что совещание в Верхних Альпах не отразится на их работе.

Более того, Штрик-Штрикфельдт считал, что после совещания, положение даже улучшилось. Ведь самостоятельная активность Власову и так была запрещена после поездки в Гатчину, а теперь сам фюрер пусть и формально, но согласился с употреблением его имени для пропаганды на ту сторону.

Об этом он и сказал генералу Гелену.

Гелен внимательно посмотрел на него и спросил, как будет реагировать на это сам Власов?

— Я должен переговорить с ним открыто, — сказал Штрик-Штрикфельдт. — Это принципиальное и, может быть, окончательное решение, которое выбивает почву из-под соглашения, заключенного между мною и Власовым.

— Фюреру Власов не нужен, — задумчиво сказал Гелен. — Но нам всем он очень и очень нужен. Скажите ему это.

Объяснение Штрик-Штрикфельдта с Власовым произошло в присутствии Малышкина и Деллингсхаузена.

Штрик-Штрикфельдт сказал Власову, что все усилия офицеров изменить политический курс в пользу Русской освободительной армии окончились провалом.

Теперь Власов знал правду. Для него эта новость оказалась неожиданной и тяжелой.

Штрик-Штрикфельдт попытался ободрить его, передав ему слова Гелена. Больше ему нечего было сказать.

— Я всегда уважал германского офицера за его рыцарство и товарищество, за его знание дела и за его мужество, — сказал Власов. — Но эти люди отступили перед лицом грубой силы; они пошли на моральное поражение, чтобы избежать физического уничтожения. Я тоже так делал! Здесь то же, что и в нашей стране, — моральные ценности попираются силой. Я вижу, как подходит час разгрома Германии. Тогда поднимутся «унтерменши» и будут мстить. От этого я хотел вас предохранить… Я знаю, что будут разные оценки нашей борьбы. Мы решились на большую игру. Кто однажды уловил зов свободы, никогда уже не сможет забыть его и должен ему следовать, что бы ни ожидало его. Но если ваш «фюрер» думает, что я соглашусь быть игрушкой в его захватнических планах, то он ошибается. Я пойду в лагерь военнопленных, в их нужду, к своим людям, которым я так и не смог помочь.

Генерал Гелен не допустил, чтобы Власова возвратили в лагерь. Срочно был подыскан особнячок на Кибиц Вег.

Здесь и поместили взятого немцами под домашний арест генерала Власова.

Узкий палисадник отделял виллу от улицы. Сзади имелся участок в тысячу квадратных метров.

На первом этаже находились две комнаты. Одну, с окнами в сад, превратили в кабинет генерала, а вторую — в гостиную и столовую. На втором этаже — три спальни. Для Власова, для его заместителя — генерала Малышкина, для адъютантов Власова и Малышкина. Еще были повара, денщики.

Охраной и всем порядком на вилле, где Власов находился как бы под арестом, ведал теперь Сергей Фрелих.

Поскольку он и обеспечивал «домашний арест» генерала, надо и его представить читателям, тем более что в дальнейшем мы будем еще неоднократно ссылаться на воспоминания, оставленные им.

Отец Сергея Борисовича (Бернгардовича) Фрелиха был балтийским немцем из Пернова в Эстонии.

Мать происходила из силезского рода фон Зибертов.

До 1920 года семья Фрелихов жила в Москве.

В декабре 1920-го переехали в Ригу. Здесь Сергей закончил гимназию. Потом учился во Фридриховском политтехникуме.

В 1927 году получил диплом инженера.

«Фрелих, — пишет Штрик-Штрикфельдт, — был немцем, русским и латышом, то есть он был настоящим европейцем».

Столь лестную оценку Вильфрид Карлович дал Фрелиху в своей книге. В жизни же он отнесся к приятелю, с которым играл в юности в хоккей, более настороженно.

«Штрик-Штрикфельдт, — пишет сам Сергей Фрелих, — подозревал, что я подослан какой-то партийной организацией, чтобы установить слежку за ним. Я почувствовал это при первом свидании и начал разговор с полной откровенностью. Я — владелец хорошо работающей фирмы в Риге; у меня нет оснований беспокоиться о заработке, я имею достаточно денег. Я мог бы обеспечить свое будущее в балтийских странах, ведь фирма моего отца приносит очень хороший доход. Но к чему все эти соображения на будущее, если мы проиграем войну? И единственный шанс выиграть ее я усматриваю во власовском начинании».

Сергей Фрелих вспоминает, что разговор со Штрик-Штрикфельдтом происходил в меблированных комнатах недалеко от Курфюрстендамм.

Штрик-Штрикфельдт открыл бутылку коньяка, а Фрелих разоткровенничался, рассказывая, как он жил в Риге, когда в город вошли советские войска.

Его дочери было восемь лет. Она пошла в школу, и там ей сказали, что она должна любить Сталина больше, чем своих родителей.

— Это правда, папа? — спросила она.

— Правда! — сказал Фрелих.

— Но я же совру, если скажу так. — заплакала дочка.

Этот эпизод, как рассказывал Фрелих, и побудил его пойти в Латышскую армию, а затем — в вермахт.

Штрик-Штрикфельдт, который и сам пошел добровольцем в немецкую армию за две недели до нападения Германии на СССР, кивал Фрелиху. Он очень хорошо понимал голубоглазого сотоварища по хоккейным матчам.

Как видно по книге Сергея Фрелиха, он был, если и не умнее Вильфрида Карловича, то ироничнее.

Ирония и позволяла ему более беспристрастно смотреть на Андрея Андреевича Власова.