Могли наехать. Или прессануть. Или в самом крайнем случае попросить братву на воле подъехать к жене, матери. С просьбой, чтобы пояснили родственнику, что нужно быть сговорчивее.

Но если завхоз или шнырь спалится, его ждут дубинал, соседняя камера в ШИЗО и отставка без права пенсии.

Вот и крутятся козлы. Выживают только самые башковитые.

* * *

Каждый отряд жил в отдельном помещении, которое больше было похоже на казарму или конюшню. По привычке их называли бараками. Каждый барак представлял из себя длинный, вытянутый коридор- спальню, уставленный двухъярусными кроватями- шконками, и всякими закуточками, в которых располагались- кабинет начальника отряда, каптёрка, сушилка, помещение для варки чифира и ещё куча всевозможных темных углов, и всяческих загогулин.

Стены барака были выкрашены в хорошо знакомый всем постсоветским гражданам цвет ядовитого ультрамарина.

Так же выглядели стены в казармах, домах престарелых и тюрьмах.

День и ночь в бараке кипела жизнь, кто-то чифирил, кто-то читал книгу или писал письмо. Где-то выясняли отношения, кто-то молча валялся на шконке, уставив глаза в потолок.

В проходах между шконками принимали гостей, которые заходили из других отрядов, вели разговоры о доме, пели песни.

В репертуаре не бывало патриотических песен, в основном лирическо- жалостливые - Миша Круг, Гулько, Шуфутинский. Кое-кто исполнял своё. Но

в этом ширпотребе редко попадалось что-либо хорошее и искреннее. В основном это была смесь блата с душещипательным романсом.

Иногда по ночам в бараках случались разборки и драки.

В общем всё как у большинства нормальных людей, дружба и ссора зачастую неразличимы по виду.

Иногда у зэков вдруг периодически начинали пропадать вещи – часы, деньги. Или чай, сигареты.

Все мгновенно начинали подозревать друг друга, становились раздражёнными, подозрительными, злыми.

«Крысятничество», считалось самым тяжким грехом, тягчайшим

преступлением. С соответствующим наказанием, в виде изнасилования. Это был и есть самый верный путь в петушиный угол.

Пойманную крысу всегда били с наслаждением. Могли забить до смерти или опустить.

Крысы очень хорошо знали, что с ними будет при поимке, но ничего с собой поделать не могли. Зачем они это делали? Ради чего?

Часто они не могли этого объяснить даже самим себе.

* * *

Плотная, кишкообразная очередь тянулась к дверям столовой.

На крыльце, широко расставив ноги в начищенных хромовых сапогах, стоял прапорщик Бутерус или Вася Мент.

Кто-то в строю рассказывает, что раз в месяц, в день чекиста, когда выдают зарплату, Вася Мент покупает бутылку водки и выпив, шмонает жену и свою пятнадцатилетнюю дочь.

Собака чуя недоброе, заползала под диван и там тихо выла.

После шмона он запирал жену и дочь в кандей, который находится в ванной, а сам садился на кухне и пел жалобные лагерные песни. В нетрезвом состоянии пытался конвоировать собаку.

Потом он засыпал, а жена и дочь перетаскивали его на диван.

Вокруг крыльца вьют петли шерстяные. Лагерная "шерсть" – это приблатнённая молодежь, шестерки жуликов, блатных, смотрящих. Стоять с мужиками в строю им не по понятиям, западло.

Вася хлёстко бьёт кого- то резиновой дубиной. Пока он таким образом наводит порядок, несколько человек из молодой блатной поросли прорываются в столовую.

В столовой стоял прогорклый запах лука, капусты, немытого тела.

Баландер вышвыривает из раздаточного окна миски с тёмной жижей.

На столах исходит паром жидкая баланда, с плохо почищенной и разваренной картошкой. В некоторых попадались даже куски шкуры, содранной со свиных голов.

Прямо передо мной на столе лежит брошенный кем то кусочек свиного эпидермиса, к которому прилипло несколько коротких, твёрдых чёрных

волосинок. От этой картины становится не по себе.

По донышкам мисок продолжают напряженно стучать ложки. Поверх этого стука стоит равномерный гомон.

Я сую хлебную тюху в карман телогрейки, выхожу из столовой.

* * *

В лагере двое моих подельников по побегу- Саня Могила и казах Марат Жумабаев. Они соскочили первыми, следом за Пантелеем. Задержали их недели через две, у кого то на даче.

Жумабаев забился в мужичий отряд, я его и не видел. Могилу подтянули блатные и он сходу принялся наводить «воровские движения».

В лагере, у любого человека остаются два направления - вниз или вверх. Если он сумеет не покатиться вниз, то идёт вверх.

Я дремал на шконке, когда меня разбудил Саня. Он вошёл в барак с холода, раздражённый и злой.

– Развелось козлоты– сказал он,– в барак к порядочным арестантам зайти невозможно… Шныри скоро пропуск начнут спрашивать, как мусора.

Саня по лагерным меркам одет как Денди. Чёрный милюстиновый лепень, пошитая у лагерного умельца- портного кепка-пидорка с широким козырьком.