Я спросил чернявого, кивая на руку.

– Не помешает?

Виталик засмеялся.

– Ни в коей мере. Женя работает ногами примерно также, как ты кулаками. Женя, покажь!

Парень усмехнулся, скинул с ноги ботинок и совершенно не напрягаясь почесал большим пальцем ноги у себя за ухом.

Я уважительно кивнул головой.

– Да-ааа! Мастерство не пропьёшь.

Чифирнуть мне не дали. Через несколько минут в коридоре раздался топот сапог.

Вася- мент поманил меня пальцем.
– Пошли. ШИЗО по тебе плачет!

Предупредил.
– Шаг вправо, шаг влево – считается побег. Бью дубиналом. Больно! Без предупреждения!

Виталик сунул мне в карман спичечный коробок. Буркнул:

– Там мойка. Аккуратней!

* * *

ШИЗО- это штрафной изолятор. Тюрьма в тюрьме, которая всегда заполнена непослушными осужденными. Кича! Кандей!

Некоторые из сидельцев проводят здесь большую часть срока, приобретая интеллигентную бледность кожи и туберкулез.

Переступив порог я огляделся. Осматривать особенно было нечего. Слева и справа нары, из толстых замызганных досок, пристёгнутые к стене железной цепью. У двери параша. У окна– железный стол и две табуретки, прикованные к полу.

Я кручу между пальцами спичечный коробок. Мне удалось спрятать его на шмоне. Под наклеенной этикеткой там спрятана половинка безопасного лезвия. Им можно в течение секунды вскрыть себе вены или располосовать чью- нибудь морду. Учитывая, что отрядным козлам я не глянулся, исключать такое развитие событий было нельзя.

Поздняя осень. По стеклу за решёткой стекают косые капли дождя.

Ночью в камере холодно. Штрафной изолятор специально строили так, чтобы нём всегда было холодно и сыро. Кругом бетон, пол, стены. Строили на совесть, цемента не жалели. Бетон хранит в себе холод и боль.

Нечем накрыться, нечего подстелить. Все теплое из одежды, отобрали перед тем, как посадить в изолятор.

Одиночество, перемешанное с кромешной тишиной, добавляет холода. Он напитал эти полы, ржавые решетки на окнах так, что сочится из каждого угла серых морщинистых стен.

Ночью похолодало.

Я просыпался среди ночи от ужаса и холода. За час-другой замерзал так, что мутился разум.. Светила луна. В разбитое окно шёл холод.

Приходилось вставать и растирать ладонями замерзшие ступни.

Я мечтал о закруточке табака, о замутке чаю. Но ещё больше мне хотелось разбить табуретку на башке Клока, а потом долго, долго пинать его в лицо. До тех пор, пока оно не превратится в кусок окровавленного мяса.

Снова ложился. Забывался на какое- то мгновение Видел при этом удивительно яркие красочные сны. Снилось тёплое ласковое море, бархатный песок, который превращался в снежную порошу.

Снова приходилось подниматься. Тело молило о какой-нибудь тёплой вещи, или даже о газете, в которую можно было бы завернуться , как личинке в кокон.

Чтобы согреться отжиматься и прыгать по камере. Я пел - мычал сквозь зубы:

Утро сизое.

Бревна склизлые.

В ледяной воде

Не до лебедя,

табачок сырой.

И дымит запал,

С телогреек пар

В небо тянется.

Кто останется,

Тот не встанет в строй.

Холода штыков

Да баланды ковш,

Журавлиный крик

Да телеги скрип -

По стеклу гвоздём.

Сном ржаной сухарь,

В перекурах хмарь.

Это заставляло мою кровь бежать быстрее по венам, она ударяла в голову, и я кружил, кружил по камере наматывая бесконечные ночные километры.

Потом рассвет несмело заглядывает в пыльное зарешеченное оконце.

Раздаётся стук во все двери:

– Подъем! Подъем! Строиться на проверку.

Клацанье отворяемого засова. Скрип двери.

– Осужденный, встать! Доклад!

Сиплю, выдавливая из себя хрип:

– Осужденный...фамилия...статья...срок.

После проверки начинается тщательный осмотр камеры. Контролёры большими деревянными молотками выстукивают стены, нары, пол, решетку на окне - не подпилены ли прутья, нет ли подкопа, не готовится ли нападение на администрацию или ли побег.