Бесконечная степь колосится вдали.

Но куда б не пошла, я тебя не застану,

О тебе не хотят рассказать ковыли

И птенца унесло далеко в камыши:

Нам не верит страна. Что же делать?

Как сказать ей о том, что мы сердцем чисты?

Чуть шумят камыши. Солнце лижет мне губы,

Непривычно и пряно пахнут цветы.

Выше голову, милый! Я ждать не устану,

Моя совесть чиста, хоть одежда в пыли.

Надо мной раскаленный шатер Казахстана,

Бесконечная степь колосится вдали.

Пела бригадная повариха, с красивым и романтичным именем Венера, к слову, очень толковая и внешне симпатичная. Старший лейтенант Помников называл Венеру-Гонореей.

Потом, уже в эмиграции я узнал, что автором песни была женщина- петербурженка, арестованная в 1937 году как враг народа и отбывавшая наказание в Карагандинском лагере.

Утром «партизаны» отремонтировали машину Эдика, заменили радиатор и выправили крылья. Зелёной краски в совхозе не оказалось. Крылья выкрасили в синий цвет. Теперь машина Эдика была похожа на пятнистую антилопу.

С раннего утра до позднего вечера тряслись водители за рулём в раскалённых кабинах своих «Труменов». Партизаны- ремонтники, с утра взбодрившись чифиром ползали под брюхом пропылено-раскалённых машин, пытаясь реанимировать списанный из частей хлам. Чифир им заменял водку.

Над раскалённой степью в белесо-голубой вышине парили орлы.

Но, несмотря на трудовой героизм, русский солдат всегда остаётся верен самому себе. Продавали всё, что можно украсть. Командиры взводов и техники сбывали на сторону бензин и запчасти. Старшина продавал наше обмундирование и палатки. Солдаты – собранный урожай.

Иногда украдкой возили местным пейзанам сено и солому.

Толика в роте уже не было. Его запои вывели из себя даже майора Калиту и тот отправил его домой.

По вечерам после работы наши повадились ездить в соседнее село на танцы. Так тогда называлась дискотека.

Мы стали каждый день бриться, подшивать на гимнастерках свежие подворотнички и чистить до блеска сапоги.

Местное население благосклонно смотрело на краткосрочные романы местных барышень.

К клубу мы подъезжали часов в десять вечера. Деревня казалась вымершей. Из темноты глухо лаяли собаки. У заборов, спрятав голову под крыло, спали гуси. По пыльной дороге разгуливали длинноногие полудикие свиньи.

В центре танцевального зала было пусто. Женская часть жалась у стен. Мужская- звенела стаканами за кадкой с фикусом.

На возвышении располагались четверо музыкантов.

Солдаты цыкали слюной, жались к стенам, сумрачно разглядывая свои хромовые, с голенищами в гармошку сапоги.

С улицы входили местные красотки – они давно уже дожидались на крыльце. Преувеличенно громко хохоча они выстроились у дверей. Парни в зелёных бушлатах с тряпичными погонами – от иных уже веяло выпитым портвейном– неловко, как по нужде, приближались к выбранному объекту вожделения. Начинались танцы.

Гитарист периодически отлучался за фикус. Выходил, вытирая губы рукавом светлой рубашки. Подойдя к микрофону объявлял:

– По заказу дам...- Выждал многозначительную паузу.
– Исполняется лирическая песня "Солдатское письмо". Дамы приглашают кавалеров.

Гремели тарелки.

Ты получишь письмо,

Как обычно, без марки солдатское

И прочтёшь торопливо,

А, может, не станешь читать.

Обращаюсь к тебе не за помощью

И не за ласкою

Раздавался визг. Дамы разбирали кавалеров. Музыканты что-то кричали. Потом начинались танцы. Оставшиеся без дам кавалеры в центре зала просто размахивали руками и топтались на месте. Некоторые медленно извивались, выбрасывал вперед свои руки.

После танцев и светских разговоров, сводившихся к диалогам:

– Пойдём на сеновал!

– Ты что, дурак? Я не такая!

Следовали посиделки на скамейках, сводившихся к тому, что мы хотели залезть девушкам в трусы, а они шипели, отбивались и хохотали. Потом на крыльцо или перед воротами дома выходил какой-нибудь хмурый мужик непременно в трусах и сапогах и орал на всю деревню: