26 февраля 1825 года на домашней сцене Зимнего дворца Загородная труппа давала одноактный балет « Ринальдо и Армида». Присутствовали император Александр, его жена императрица Елизавета Алексеевна, т.е. Lise и неизлечимо больной идиотией и их единственный малолетний сын, были и брат Александра – великий князь Николай Петрович с супругой, великой княгиней Александрой Фёдоровной (Alexsandrine) , в девичестве Шарлоттой, и их сыном отроком Александром Николаевичем, приехали великий князья Константин Павлович и Михаил Павлович с семействами, другие родственники царствующей династии, граф Аракчеев с морганатической супругой Настасьей Минкиной, генералитет с женами, детьми, флигель-адъютанты.

Загородная труппа считалась своеобразной театральной изюминкой. Постановки её считались ультрамодностью и фривольностью, доходившей подчас и до непристойности, смотреть их обычно ездили в загородный театр, находившейся на тридцатой версте от столицы, там же был трактир, номера, цыгане и девочки, но на этот раз ввиду необычайного снегопада, сугробов и плохого состояния дорог было сделано исключение, и труппу пригласили во дворец. Либретто и репетиции были прежде просмотрены Цензурным комитетом, произведшим ряд купюр, в результате чего продолжительность спектакля сократилась почти вдвое, а на представление допустили в итоге даже детей. Однако и в таком виде в балете оказался ряд шокирующих мест, заставивших председателя Цензурного комитета обер-прокурора Синода князя Голицына, краснеть, а публику, скрывавшую удовольствие, притворно шикать, косясь на государя, лицо которого на протяжении представления оставалось совершенно невозмутимым. В частности, кордебалет, задирая пачки, бесстыдно показывал розовые с голубыми лентами панталоны, а прима-балерина, танцевавшая Армиду, демонстрировала наряд из золотых лепестков, едва прикрывавших соски и Евино место. Играл оркестр из пятидесяти инструментов, их музыка казалась чересчур темпераментной.

Великий князь Николай Петрович, свежий двадцатипятилетний юноша, кивком головы подозвал к себе капельдинера:

– Милый человек, как зовут приму?

– Истомина , Ваше Высочество, Авдотья…

Николай Павлович поморщился.

– Анна…Истомина,- поправился услужливый капельдинер.

– Хороша! Ах, как хороша! – обратился к Николаю Петровичу Александр. Все-таки, как соблазнителен бывает порок. Верно сказано, путь вниз легче и приятнее пути наверх.

– Так, может быть, и следует идти этим путём? – с улыбкой спросил Николай.

– У добродетели слаще плоды, хоть путь к ней и горше.

– А мерилом, по-прежнему, наслаждение, - продолжал улыбаться Николай. – Ведь не станете же вы, братец, служить добродетели, не испытывая в том удовольствия?..

– Хорош, ах, как хорош! – вздохнула, обмахиваясь тугим испанским веером, Lise. Предметом её вожделения служил слащавый балерун, выделывавший тем временем на сцене весьма экзотические па. – Милочка, вы не отказались бы провести с ним ночку так, чтобы не узнал ваш муж Николай? – обратилась она к сидевшей рядом на стуле с высокой вольтеровской спинкой Александре.

– Ах, что вы говорите, Lise! Как можно? – смутилась Александра. Покосившись на мужа, у не слышал ли, но он не слышал, она вырвала веер у Lise и закрылась им. Lise захохотала.

В то же время к Зимнему дворцу, шлепая ногами в нищенских очунях по ослизлой снеговой жиже, подходил высокий худощавый человек тридцати лет с пробивающейся сединой в бороде, нависшими бровями, орлиным тонким носом, пронзительным взглядом светлых глаз, одетый в чёрную монашескую одежду; в руках странник держал скреплённый верёвкой ивовый крест, на его поясе болталась жестяная банка для подаяний. Троекратно перекрестившись на домовую церковь Зимнего, монах решительно направился к парадному входу. Дорогу ему преградили гвардейцы.

– Пустите! Пустите!- закричал хриплым голосом монах.- Государю императору Святые дары из Иерусалима!

* * *

Балет « Ринальдо и Армида» вступал в заключительную фазу. На сцене под ураган adagio тридцать юных прислужниц Артемиды, превращённых волшебницей в рыцарей, и теперь выплясывавших в декоративных доспехах, танцевали вместе с тридцатью юношами, спутниками Ринальдо, обращённых ею же в обольстительных пастушек, с соответствующими переодеванием. Венчали балетный конклав сама Артемида в наряде меченосца и Ринальдо в костюме в аркадийской пастушки, наказанный таким способом за отвергнутую любовь прекрасной волшебницы.

Публика была в восторге. Присутствующие в зале мужчины с еле скрываемым вожделением посматривали на актрис, женщины – на актёров, когда послышался шум борьбы за стенами зала, инкрустированные золотом двери растворились и показался странный высокий человек в монашеской одежде с грубо связанным из веток крестом в одной руке и поднятой другой. Пристально глядя перед собой, отыскивая государя, монах довольно долго быстро шёл к сцене.

Увидев монаха, приближавшегося с видимым намерением сорвать представление и бывшего по своему лицу в явном душевном нездоровье, публика замешалась. Генералы повскакивали со своих мест, император и члены царствующей династии развернулись, музыка прекратилась, артисты, перестав танцевать, сгрудились у края сцены. Через проход с обнажённой шпагой к монаху бежал начальник караула генерал-полковник Геншер, весь багровый, понимавший, что его карьера на событии кончена.

– Сие аз руку мою простираю и суд Божий изрекаю на тебя и на всех! Много ли вас? Тьмы ли тем бесчисленные? Выходите все! За ложь, блуд, богохульство, воровство, клятвопреступление, гордыню, сребролюбие. Убийство словом и делом да поразит вас всех Господь! В России голод, нищета, а вы богомерзкие представления устраиваете! Забыли Бога! Забыли! Извергаю! Проклинаю! Анафема! – в лицо императору потрясая ивовым крестом, прокричал монах. Гвардейцы охраны схватили его под локти.

* * *