* * *

Царь Николай I был неполной противоположностью Пушкина. Примерно одного возраста, в 1826 году государю исполнилось тридцать лет, Николай казался умнее, умереннее и взвешеннее в решениях. Красота же Николая приближалась к божественной. Среднего роста, правильного, не худого и не толстого телосложения, с жёстким мужественным лицом, строгой щёткой соломенных усов под крупным носом, волевым подбородком, узким аристократическими скулами, тевтонской породы маленькими ушами, чуть вьющейся маленькой шевелюрой, сведённой на нет ко лбу и затылку, что делало его похожим на Аполлона, если б того ваяли не греки, а римляне, хрупкий в поясе, мощный в плечах, кистях и бёдрах, изящный в стопах, предплечьях и голенях, с большими голубыми до водянистой прозрачности глазами, просторной грудью атлета, плотной бугристой от мышц спиной, Николай представлял тип редкого физического совершенства. Блестящий наездник, отчаянный воин, лично водивший полки на отряды турецких янычар, пламенный русский патриот Николай I являлся и совершенны российским монархом. При нём развивалась промышленность, расцветали ремёсла и торговля. В России именно при Николае появились железные дороги и пароходы, начали строиться фабрики и заводы, сменившие екатерининские мануфактуры, при нём наши исследователи двинулись в глубь Сибири, Средней и Центральной Азии, Дальнего Востока, поплыли к тихоокеанским островам. Николай первым подал пример освобождения крестьян, переведя их в государственных имениях почти повсеместно с барщины на оброк. Гуманному образцу его, хотя и неохотно, принялись следовать и другие помещики. Дворянское лобби, уничтожившее его отца за аналогичные не деяния, но мысли, ещё не потеряло своей силы, и полностью освободить крестьян от крепостной зависимости Николаю не удалось. До конца дней свежо в его памяти стояло убийство Павла I. Николай Павлович был великим государем. При нём Россия достигла могущества, неизвестного дотоле. Римская, Византийская, Британская или Испанская империи уже не могли ровняться с ней. В состав России, кроме Великороссии, Малой и Белой Руси, Урала, Сибири, Дальнего Востока, почти исконной со времён Ивана Грозного Прибалтики, издревле населённой славянскими племенами, вошла ослабленная от шляхетских междоусобий Польша, именно при Николае I стало де факто, и Россия дала, пусть и военной рукой, мир польским гражданам. Присоединилась в результате проигранной Швецией войны 1809-1811гг. дикая доселе Финляндия, Россия принесла финнам цивилизацию, как впрочем, и примирённым жителям Кавказа. Отвлечённая бесконечными войнами с Россией Турция оставила попытки движения на Запад, османское иго на Балканах ослабло, южные славяне вздохнули свободнее. Ещё чуть и щит Рюриковичей оказался бы на воротах Царьграда. Вековая мечта славян о единстве их Западных, Восточных и Южных племён, о выходе к Средиземноморским портам казалась близкой как никогда. Осваивая Южную Сибирь и Среднюю Азию русские несли свет прогресса и туда. Ни о каком завоевании в тех краях говорить невозможно. Русским не противостояли ни войска, ни крепости, ни опорные пункты, не сопротивляющиеся народности. Огромные пространства Сибири, Среднего и Дальнего Востока были пустынны, редки и малочисленные племена их населявшие. Россия расширяла ареал своей государственности, оживляя степи и пустыни, неся грамотность, культуру, работу, а часто, и кусок хлеба, отрез материи на платье для дикарей или полуварваров. Это походило на освоение западными европейцами Североамериканского запада, но без убийств и надругательства над коренным населением, как было в нарождавшихся Штатах. В XIX веке ширилось естественное смешение населения. Русские женились или выходили замуж за представителей местных народностей, и потомство таких браков становилось русским, пополняя ряды государственных подданных. По мудрости правления, широте предвидения, тонкости дипломатии Николай I стоит в одном ряду с ПетромI , ЕкатеринойII, Александром III.

Отличаясь от поэта Пушкина внешне, Николай I почти совершенно походил на него одной стороной своего сердца. Обоих объединяла необоримая страсть к женщинам.I

В сентябре 1826 года Николай I короновался в Успенском соборе Кремля, где искони помазывали на царство российских государей. Одетый в новый с иголочки мундир генерала, с накинутой поверх пурпурной епанчой, с отделанным горностаем подолом и кожаными завязками под подбородком, не успев оставить державу и скипетр, Николай быстрым шагом вошёл в Георгиевский зал дворца с тем, чтобы проследовать в гардеробную для переодевания. За Николаем бегом семенил камердинер. В Георгиевском зале Николай столкнулся с Пушкиным, дожидавшимся приёма. Увидев поэта, Николай вздрогнул от неожиданности видеть столь уродливого человека в пустом зале, как Пушкин, но быстро овладел собой и одновременно приветливо и иронически заулыбался.

– Поэт Александр Пушкин поздравляет ваше величество с коронацией. Долгих лет счастливого царствования! Да приумножится процветание России с Николаем Первым! – льстиво заговорил Пушкин ,сгибаясь в поклоне. Он был в чёрном сюртуке с серыми панталонами, на шее – белый шарф в крупный белый горошек.

– А вот ещё один декабрист! – протянул император.- Доставлен из Михайловского?

– Так точно, ваше величество.

« …У них свои бывали сходки,

Они за чашею вина,

Они за рюмкой русской водки…

Витийством резким знамениты,

Сбирались члены всей семьи

У беспокойного Никиты,

У осторожного Ильи…» – насмешливо процитировал Николай 10-ую главу « Евгения Онегина».

– «Друг Марса, Вакха и Венеры,

Им резко Лунин предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал,

Читал свои новеллы Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал…- дочитал за царя Пушкин. Последние две строки прозвучали неожиданной решительностью.

Николай передал камердинеру сброшенную ритуальную для помазания на царство одежду, остался в генеральском мундире:

– Выходит, Пушкин, ты принял участие в возмущении 14 декабря, если б был в Петербурге?

– Непременно, государь. Все друзья мои состояли в заговоре, и я не мог не участвовать в нём. Одно лишь отсутствие в столице в тот день спасло меня,- уверенно, но с поклоном отвечал Пушкин.

Государь скривил губы:

– Довольно ты подурачился, Пушкин, надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не станем. Отныне ты будешь присылать ко мне всё, что сочинишь. Я сам буду твоим цензором. Запрет, наложенный братом Александром, с тебя снимаю. Живи в обеих столицах, но жён ни петербургских, ни московских, ни девиц больше не трогай. Советую найти себе приличную жену и, наконец, успокоиться и не позорить ни себя, ни род свой, ни отечество. Денег на женитьбу я дам.

Пушкин учтиво, пряча ироническую улыбку, наклонил голову.

– Кстати, эта эротическая гадость, что распространяется в черновиках в столице», Гаврилиада», не твоего пера?

– Избави господь, государь!

– Смотри. Там этот архангел Гавриил всех просто подряд… насмешка над Священной историей. Синод возмущён. Хорошо… Над чем сей день работаешь?

– Хочу поэму «Пророк» сочинить, государь.

– И как?

– Есть начало.

– И о чём писать будешь?

– О России.

* * *

Сейчас мы расскажем о случае, старательно замалчиваемом современными историями. Слишком много странного, неясного, страшного открывалось в нём, что неизвестным казалось, с какой стороны подойдёт к нему, как списать то или иное в теоретическую схему. Дело в том, что случай этот не входя ни в одну из известных исторических концепций, строго делящих события на за и против. Черное и белое, прогрессивное и регрессивное, полезное и вредное, стоял над ними, верно указывая на преимущества жизни над мышлением. Нигде так остро, как здесь, в истории декабристского движения не открыта его противоречивость, высокое благородство и подлая низость составляющих его характеров, недосягаемая духовность и инфернальная материальность сочетаемых событий. Одновременно тут же обнаруживается мостик от дворянских котурнов к сапожищам разночинцев, от блеска дуэльно-шпажного заговорничества русского офицерства к глухим ударам топора Раскольникова в затхлом петербургском подъезде, к воплям жертвы од удавкой Нечаева на грязной речке с осклизлыми берегами, историческим выстрелам из дешевенького револьвера Засулич, сходкам под синей лампой товарищей Ильича. История, что весеннее половодье, она создаёт законы и не соблюдает их; как мощный бурлящий поток, сносящий в своём движенье хрупкие крестьянские мостики, уносящий рыбачьи лодки, превращающий прибрежные хижины в плывущие, коробящееся и разваливающиеся на ходу острова цунами истории несёт людей и события, безжалостно перемешивает их холодной кистью шулера, создаёт всё новые, влияющие друг на друга и постоянно повторяющиеся комбинации, и разрушает то, что мнилось, утвердилось навсегда.

Иван Иванович Сухинов происходил из крестьян. В 1817 году он получил дворянство, и его произвели в офицеры. В декабристской движении придерживался он крайних взглядов. Расстрел царской семьи и концлагеря для инакомыслящих виделись ему полумерой. Входя в Общество Соединенных Славян, участвовавшие на ассоциативных правах в Южном тайном обществе, Сухинов отстаивал панславянизм, рюриковство и экспансию на запад и юг. Предлагал огнём и мечом раз и навсегда очистить Русь от неметчины и прочих инородцев. Когда декабрист Ипполит Муравьёв-Апостол, бежавший с Сенатской площади на юг, поднял Черниговский полк, с тем чтобы поддержать разгромленное выступление товарищей. Сухинов не колеблясь, примкнул к бунтовщикам. Он руководил освобождением Пестеля, Сергея и Матвея – Муравьёвых-Апостолов, Бестужева-Рюмина, заключённых по доносу Майбороды в Трилесской избе. Вместе со священником Даниилом Кайзеров Сухинов составлял революционный «Катехизис»: