Шрифт:
– Солнышко моё, - поцеловал её с ласкою в лоб Трубецкой. – дети – моя слабость. У нас с Катишь детей, к несчастью нет. катишь больна, никак не может забеременеть, хотя кроватку мы поторопились заказать. Хотели, если будет мальчик, назвать Мишенькой, в честь деда…
* * *
Анна смотрела на Трубецкого глазами, переполненными слезами. внезапно она упала на колени, обхватив руками ноги Трубецкому:
– Князь, я люблю вас, князь. Шестой год я не могу ни думать, ни представлять ни одного мужчину, кроме вас… Я люблю тебя, Серёжа, с первого дня и на всю жизнь… Сколько бы ни было у тебя детей о других женщин, хоть миллион, я прощу тебе всё! – заговорила рыдая взахлёб Анна. – Видеть тебя, дышать одним воздухом с тобою..
– А Николай? Император Николай? – лукаво спросил Трубецкой, приподнимая Анну с колен. Верно такие же слова говаривались и ему?
– Николай? О, как я любила его! На время чувство к нему вытеснило любовь к тебе… Пожалуй он – единственный, из-за которого могла бы забыть тебя… Но он предал меня!
Подслушав о заговоре в тот день, когда наша труппа выступала у вас в доме, я хотела обо всё рассказать Николаю. Тогда я ненавидела тебя, но ненависть – лишь обратная сторона любви. Нельзя не ненавидеть того, кого горько потерять… Николай обещал, когда станет императором. Жениться на мне. О это был обман. Насытившись моим телом, он бросил меня. Ещё несколько часов назад я пробивалась во дворец, хотела спасти его, а теперь- пусть погибает! Я стану в первых рядах заговорщиков!
– А ты артистка…- протянул Трубецкой, пристально, с недоверием, всматриваясь в глаза Анны. – Артистка, да?
– Артистка, князь, - отвечала Анны, вытирая кружевным платком слёзы.
– Танцовщица… - протянул Трубецкой, с жестоким сладострастием осматривая её. – Ну, артистка, танцовщица, станцуй мне…
– Что? – со страхом спросила Анна.
– Любовь твою ко мне станцуй! И ненависть станцуй! И жизнь мою и свою станцуй…
И тогда, с ужасом и решимостью, не отрываясь глядя в горящие глаза Трубецкого, Анна затанцевала.
* * *
Анна и Трубецкой забыли про Катишь. А Катишь стояла напротив дома у гранитного парапета набережной. Закутавшись в ангорской шерсти шаль и коверкотовое манто, она беззвучно глотала бессильные и бессмысленные слёзы. За её спиной горели окна родного дома, в который она не хотела входить
* * *
Анна всё ещё танцевала, со страстью, с огнём, с отчаянием, готовым на последние. Её танец был бешенной импровизацией, где инстинкты, не успев быть осмысленными уже передавались в движении. Камлание колдуна можно лишь сравнить с таким танцем. Трубецкой, жадно охватывая её фигуру полубезумным взглядом сладострастца, изголялся, паясничал рядом. Причём, и его движения казались вычурным танцем. Трубецкой приговаривал:
– Ах, артисточка! Ах, танцовщица!
Когда силы Анны от долгого изнемогающего танца стали падать, а движения замедлились, Трубецкой приблизился к ней и рванул сильными пальцами нежное короткое цвета морской волны платье. Затрещала раздираемая ткань,
– Люблю, люблю, люблю!- трижды, не отвечая за себя, сказал Трубецкой.
А штабс-капитаны Александр и Михаил Бестужевы, штабс-капитан князь Щепнин-Ростовский и Кондратий Рылеев уже выводили из казарм Московский полк. Дымились факелы. На морозном ветру трясся из стороны в сторону газовый фонарь. Солдаты с ружьями выбегали из казармы, строились.
– Братцы, солдаты! – кричал Михаил Бестужев, придерживая срываемый ветром кивер.- Постоим за отечество! Сбросим царское иго! За вольность! За свободу! За конституцию!
– Милый человек, а кто она такая будет эта самая Конституция? – спросил старый усатый солдат, герой Бородина.
– Конституция…- привычно ответил Рылеев. Конституция – это жена доброго царя Константина. И идём мы за доброго царя Константина, против злого царя Николая, который отобрал у своего родного брата Константина законно принадлежавший тому по праву наследования российский престол.
– За русскую вольность! За свободу! Армия будет добровольная! – крикнул Щепнин-Ростовский.
Александр Бестужев разливал черпаком в солдатские чарки водку:
– Наливай, братцы, наливай. Не стесняйся. С водочкой-то воевать веселее.
* * *
Светало. Трубецкой после бурно проведённой ночи лежал на кровати своей спальни среди смятых простыней. Лежавшая рядом Анна медленно приподнялась. Прикрыла простынёй грудь, с ненавистью оглядела лицо и тело Трубецкого. Стараясь не наделать шума, приподняла с ночного, китайского столика с изогнутыми ножками массивный, чугунный внутри, сверху бронзовый, подсвечник, и двумя руками держа его, несколько раз изо всей силы ударила им по голове Трубецкого. Анна била до остервенения.