Наверху, ни возле щелей, ни за штабными столиками под грушами, никого из офицеров не увидел. «Куда все подевались?» — подумал он, немного злясь, но звать не захотел. Он ходил возле блиндажа, поглядывая на развилку дороги. Сновали взад–вперед машины — грузовые пропускал равнодушными глазами, а вот легковые и в их числе трофейные заставляли его невольно приосаниваться. Он уже притомился ждать, от напряжения поламывало в голове.

К командному пункту напрямую, по бездорожью вырулил зеленый «виллис». Ломов вначале и не подумал, что на такой машине, прозванной козликом, мог приехать представитель Ставки. Но каково было его удивление, когда «виллис», ковыляя, переехал через канаву и на ходу спрыгнул коренастый, полнеющий мужчина в военном комбинезоне, в ком Ломов узнал генерала армии Жукова. Ломов бросился к нему навстречу, придерживая левой рукой раскладной стульчик. Когда Ломов представился, генерал армии, сухо кивнув, не садясь на поднесенный ему стул, потребовал доложить обстановку.

— Критическое положение, — сбивчиво ответил Ломов, не сумев скрыть на лице пережитого.

— А где офицеры? — спросил генерал армии, сразу заметив скучное безлюдье в штабе.

Ломов огляделся и проговорил:

— Разъехались… Все на передовых позициях.

Он слукавил. Офицеры штаба, зная крутой характер Жукова, предусмотрительно попрятались кто куда, не смея показываться на глаза представителю Ставки.

— Докладывайте, почему именно критическая?

— Северное крыло фронта контратакует, но прогрызть фланг обороны прорвавшейся группировки неприятеля не в силах. — Ломов перевел дух и добавил: — Прорвать не в силах, и сами истекают кровью.

— Какую задачу имеют на ближайшее время войска? — спросил Жуков.

— Вести контратаки.

— И каковы перспективы этих контратак?

— Безвыходные, — сознался Ломов, — Войска не имеют никакого продвижения. Топчутся на месте… Правда, немцы несут очень большие потери и вводят резервы…

— Вы уверены в том, что противника можно таким образом остановить севернее Сталинграда, не дав ему занять город, — перебил Жуков.

Ломов промолчал, как–то весь съежившись.

Жуков подвигал нижней челюстью, посмотрел на жалкого и растерянного Ломова.

Темнея лицом, Ломов склонил голову.

Жуков хотел еще что–то сказать, но промолчал, взглянул на ручные часы: время близилось к двум часам пополудни. При одном упоминании о времени он ощутил, как же сильно проголодался. К тому же суматошные ночные сборы, дважды в один день совершенные перелеты без отдыха — все это навалилось сразу. «Ничего, перетерплю. Время не ждет», — внушил самому себе Жуков.

Он прыгнул в подкативший к нему «виллис» и поехал в расположение 1–й гвардейской армии.

Дорога шла открытой степью, вдоль линии фронта. Это легко было определить по доносящемуся слева шуму боя и по дымам разрывов. Чем ближе подъезжали к балке Котлубань, тем явственнее слышались громовые раскаты артиллерии. Над ними то и дело повисали ржавые клубки лопающихся бризантных снарядов. Подъехать прямо к командному пункту армии не удалось. Машину оставили в балке, сами пошли пешком. Надо было перевалить за высотку, где рядом со штабами дивизий размещался командный пункт армии. На пути им встретился небритый солдат. Он степенно подбирал с дороги какие–то кубастые, похожие на бутылки предметы и сносил их в яму.

— Что делаешь, браток? — спросил Жуков.

— Да немец накидал, будь он трижды проклят, — ожесточенно ругнулся солдат, не глядя на подошедшего, — бомбочек чертову дюжину… Вот и сношу, чтоб не пугали честной народ. — И он взял за оперение начиненный взрывной силой заряд и держал в руке, словно любуясь оранжевой покрышкой. — Вытащить из нее бы вещество — и детям на игрушки…

— Перестань забавляться, убери эту гадость, — не выдержал адъютант генерала.

Но сам Жуков подивился спокойному мужеству солдата. Подивился тому, что солдат вот так безбоязненно и небрежно берет с земли эти бомбочки и кидает в яму, как игрушки.

— Не боишься, что взорвется? — спросил Жуков.

— Бойся не бойся, а потребно убрать… Ночью–то самое передвижение, того и гляди кто подорвется. — Он посмотрел на дальние, в дымках разрывов позиции и добавил: — Нежелательно идти на бугры.

— Это почему же? — спросил Жуков, огорчаясь таким ответом солдата.

— Наглядитесь сами. Вон там!.. — махнул рукой в сторону горки, за которой гремел бой. Потом, видя, что незнакомые ему военные все равно стали взбираться на эту горку, солдат ругнулся: — Куда вас хрен несет днем–то! Немец простреливает скат. Жизни вам надоели? Идите, идите, опосля не пеняйте на меня.

— Он правильно говорит, — шепнул генералу сопровождавший офицер из штаба фронта. — Днем все видимые подступы к переднему краю простреливаются. Надо бы дождаться темноты или ползком…

Жуков не остановился, шел дальше. С начала войны он не раз бывал в подобных переплетах, и его не задевали ни осколки, ни пули. «Судьба щадит. Счастливое везение», — подумал он. Очутились на гребне песчаного взгорка, и Жуков сначала не понял, почему шевелится песок, скорее всего от ветра? Подбежавший адъютант схватил генерала за руку и насильно принудил лечь.