— Кого? — не понял Костров.

— Ну этого… фашиста, — кивнул Иван Мартынович на убитого.

— Как мог, товарищ комиссар.

— А синяк–то набит немцем или во сне кто разукрасил?

— Где, какой синяк?

— Вон под глазом. На, поглядись, — Гребенников полез во внутренний карман, подал маленькое круглое зеркальце.

Посмотрев на себя, Костров сказал запросто:

— Без увечий бой не обходится. Пустяки.

— Оно так… Но и жизни мог лишиться.

— Не дался бы. Корень, его хоть гни, хоть ломай, не поддается.

Гребенников подивился убежденности Кострова и сощурил глаза:

— Сон–то в руку?

— Такие сны, товарищ комиссар, раз в жизни видятся, и то не каждому. — Повременил и начал вспоминать: — Вижу себя… Вроде стою лицом на запад… Гляжу: мрачно кругом… И на западе солнце вроде напоролось на горизонт, как на лезвие огромного ножа, и стало расползаться кровавым пятном… Даже не расползаться, а течь кровью… И гореть начала эта кровь… Прямо пылает… И кто–то как закричит оттуда, из кровавого пекла, нечеловечьим голосом. Окаменел я, ногой не двину. А крик все громче, будто небо раскалывается… Вглядываюсь: а кровь пожаром запылала, на меня надвигается… Я повернулся лицом на восток и — побежал. Бегу, а сзади меня земля обрывается, огромными кусками в пропасть летит. Это я не вижу, а телом вроде ощущаю… Вот–вот подо мной все к чертям обломится, и — конец… Вдруг вижу мать надо мной появилась, летит над головой, и слезы из ее глаз как градом бьют. Я хочу ее взять за руку, а она не дается. Только град из ее глаз бьет по мне. Аж больно стало. Меня тут злость взяла, я встал и увидел, как из–за гряды гор поднялось солнце. Новое солнце. И только я остановился… как тут же земля сзади меня прекратила обрываться. Тогда я снова повернулся лицом на запад и… проснулся — кто–то растолкал меня.

— Ты даже во сне партийно мыслишь, — проговорил Гребенников и расхохотался.

— Как так? — не понял Костров.

— Снам не всегда можно верить, — уже серьезно продолжал Иван Мартынович. — А этот сон просто в руку… Кстати, не пора тебе в партию вступить?

— Мне? — искренне удивился Костров. — А под силу ли это?.. Ведь коммунист — ведущий всю жизнь. Я так понимаю. — Алексей посмотрел на комиссара пристально и, казалось, так долго, что от напряжения, а может, и от волнения задрожали ресницы.

— Верно понимаешь. И кому, как не тебе, быть в партии!.. По всем статьям достоин… Даже твой сон — отражение тебя самого и всех… На своем горбу испытали мы войну, от самой границы топаем, не бежали, правда, а огрызались, с тяжкими боями сдавали рубежи. Сколько раз ты ранен?

— Дважды, к тому же контузия…

— Ну, вот это твои рекомендации в партию. А что касается боев, то чувствую: скоро так двинем, что фашисты очертя голову покатятся. Мы действительно накрепко встали у стен Сталинграда. — Гребенников, сидя рядом с Костровым, обхватил руками колени, примолк, как бы собираясь с мыслями, и продолжал: — Они хотели затмить и утопить в крови наше солнце. А оно не подвластно ни тучам, ни варварам… Больше того, солнце плавит тучи, превращая их в капли дождя, свет его лучей дает жизнь людям, растениям, всему живому миру, чтобы бороться. Бороться со смертью ради жизни…

Они бы еще долго говорили, но с утра опять начинались бои, и оба пошли на передовые позиции.

Ночная атака дивизии Шмелева удалась.

Из горизонта выкатилось солнце — огромное, пурпурное и яркое, оно прилегло, не отрываясь от земли, на верху бугра, как переспелая тыква.

Было мгновение, когда ночь еще не убралась, но и утро не наступило, мгновение уползающих в лощины теней и неудержимого разлива света. И, когда Шмелев вылез из щели, наскоро выдолбленной у подножия высоты, куда он перенес за ночь свой командный пункт, еще больше поразило его, что даже здесь, на фронте, бывают, оказывается, минуты, когда все дышит покоем — и притихшая земля, и травы, мокрые, обмякшие от росы, и даже кузнечики — завсегдатаи степи — не прыснут с подскока из травы, не зазвенят переливчато–долгим звоном.

Рассветное мгновение, кажущееся в своей глубокой тишине вечностью, настраивало на раздумья. С невольным порывом Николай Григорьевич подумал о том, что как ни убивай жизнь, а она хранит свое торжествующее начало и в первом луче восхода, и в этих травинках, которые успели на выгоревшей за лето степи зазеленеть по осени. «Вот так и мы… Страдаем на этой земле, воюем, умираем, а пройдет время, скрутим врага, откатится война, и земля, израненная, лежащая в пепле и осколках, даст ростки жизни. Значит, и мертвые будут жить в частице великого дела: ведь ради него они пожертвовали собой…»

Утешало Шмелева и то, что ночной удар, предпринятый как бы в отмеетку за неудачный дневной бой, искупал пролитую кровь. Он мучительно подумал о напрасных жертвах, и пусть это произошло по вине Ломова, он не мог не сознавать хотя бы и косвенную свою вину перед павшими товарищами. «Этого могло не быть. Могло не быть!..» — с твердостью внушал Николай Григорьевич самому себе, и вдруг пришла на ум мысль — радостная, ободряющая — написать командованию фронта, изложить свои доводы, мысли, расчеты о преимуществах ночных операций перед дневными.

— Как это в штабе фронта не могут додуматься до простых вещей? — вслух рассудил Шмелев. — Немцы еще господствуют в воздухе, авиация не то что косит ряды идущих в атаку, но и головы не дает поднять. На психику действует, люди становятся как помешанные… Да и как при белом дне взломать оборону, когда она укреплена, огрызается бешеным огнем. А ночью… ночью немецкая авиация не может прицельно бомбить, и огневая система слепа. Самый раз нападать!

Занятый своими мыслями, Николай Григорьевич не заметил, как сзади к нему подошел посыльный и протянул от руки написанную телеграмму. «Срочно явитесь к командующему фронтом», — прочитал Шмелев и насупился, потирая переносицу. «Что бы это могло быть?» — усомнился он, и сразу пришла догадка, что это Ломов, покинувший штаб посрамленным и гневным, постарался насолить. Николай Григорьевич ненароком поглядел на горизонт, солнце уже высоко поднялось над землей, кровянея в редких, сгущающихся облаках. С сожалением подумал он, что немцы конечно же предпримут усилия, чтобы вернуть потерянные позиции, а ему лично не доведется в это время быть на передовой. Нужно ехать, и как можно скорее, иначе своим опозданием навлечешь на себя неприязнь и гнев самого командующего. Как некстати эта поездка! Но нужно ехать без промедлений. Он хотел тотчас вызвать на командный пункт комиссара Гребенникова, находившегося, как всегда, на передовой позиции, но раздумал, побежал туда сам короткими перебежками. На полпути залег, начал ползти, так как откуда–то с фланга забил косоприцельным огнем неприятельский пулемет.