Передвигаться, как раньше, в полный рост и бесшабашно уже стало нельзя. Костров подозвал к себе рядом бегущего комсорга роты и дал команду двигаться по траншее или вперебежку по открытой местности. На пу ги к высоте они прикончили втихую еще несколько перепуганных вражеских солдат.

Как–то враз, почти без всякого ожидания, развиднелось, а еще минутой позже совсем посветлело. Только на западном склоне собиралась туча. Алексей, продвигаясь, увидел поверх траншеи немца в фуражке с высокой тульей и шнурках витого серебра — не иначе, как офицер! — хотел его сразить, но немец исчез тотчас. Мгновением позже скрылся и Костров. «Он меня будет караулить, а я его… Кто кого?» — подумал Алексей и начал соображать, как ему ловчее подкрасться к нему: идти напрямую по транщее — нельзя, может из–за изгиба обстрелять неожиданно. А если выскочить из траншеи, перебежать и сверху на него прыгнуть… «Ишь чего захотел? Так и дастся он тебе на голову сесть! Надо крадучись. Вдоль траншеи. И глядеть. Глядеть в оба… Попробуем!» — проговорил сам себе Костров. Он передохнул, и, кажется, волнение и напряжение сил немного спало. По крайней мере дышалось ровнее.

Судя по звукам выстрелов, борьба переместилась на правый фланг обороны и правее высоты, куда вела вторая, почти параллельная траншея. Костров слышал то русскую речь, то немецкую, доносившуюся оттуда. Значит, успели уже просочиться туда, скоро, наверное, оседлают западный, еще затемненный скат высоты. Туча оттуда ползет. Хоть бы дождь пошел. Жара печет, дышать нечем…

Откуда ни возьмись подскочил сзади боец из его группы. «Кто там?» — спросил он, вытерев потные глаза рукавом, и неразборчиво зашагал было вперед, но тут раздался выстрел, и боец повалился на бруствер, загребая растопыренными пальцами песок и жмурясь от боли. «Дурила», — едва успел подумать о нем Костров, как услышал поверх траншеи шорох летящей гранаты. Костров стащил за руку раненого, успел пригнуться и сам. Граната, перелетев через траншею, пошипела мгновение и взорвалась наверху, осколки с шорохом разлетелись, вздыбливая песок. Костров ответно послал свою гранату.

Приползший санитар уложил на носилки раненого и поволок его на тыловую позицию.

Недолго спустя Костров поднялся в рост, выглянул из траншеи — никто не обстрелял. «Прикончил», — подумал Костров о немце с серебром на фуражке. И он стал передвигаться по траншее, медленно и крадучись, пока не напоролся на изготовившегося к прыжку немца.

Костров нацелился было выстрелить в него авто мат заело. Хотел взвести, а затвор не досылался до конца, словно что–то ему мешало, и Костров, чертыхнувшись, швырнул автомат в сторону. Алексей побледнел, судорога вмиг свела тело, когда заметил в руке у немца сверкнувший нож. Видя, что русский не стреляет и, опешив, стоит с голыми руками, немец бросился к нему, занеся над головой нож.

Рукою наотмашь Костров успел отвести удар в сторону, хотя и почувствовал, как что–то полоснуло плечо. Он так крутнул руку немца, что тот аж присел от боли и выронил нож.

Они схлестнулись, оба безоружные.

«Ну, немец, померяемся силами», — сказал сам себе Костров.

Немец все время норовил прижаться к голове русского своею головой. Норовил боднуть или ударить лбом снизу вверх в подбородок, так чтобы искры из глаз посыпались или — хуже того — кровь из носа ручьем. А может, близился он головою для того, чтобы улучить удобный момент и откусить ухо, нос, все равно какую часть тела, лишь бы причинить нестерпимую боль. «Неужели кусается, стервец?» — мелькнуло в голове Кострова.

Чтобы не быть позорно изувеченным, Костров держался от его лица на порядочном удалении. Во всяком случае, на удалении почти вытянутой руки. Только сейчас Костров разглядел короткую стрижку на его голове под ежика. Совсем как у мальчишки. А роста он был крупного, руки будто коромысла. И коротко стриженная, к тому же маленькая голова казалась несоразмерно уродливой.

Мало–помалу Костров освоился с его тактикой и смелее начал пользоваться своею. Немец обладал техничностью, Костров же все время прибегал к своим, русским приемам — силовым.

Они топтались, выбирая момент, чтобы повергнуть друг друга. Топтались долго, по–медвежьи.

Неожиданно, быстро нагнувшись, немец успел схватить левой рукой противника за колено, хотел так же мгновенно сорвать его с другой ноги. Немец знал, что этот прием рукопашной борьбы почти неотразим! Все должно делаться молниеносно и одновременно: и захват колена, и резкий толчок назад, чтобы сшибить противника с ног. Однако Костров яростно рванулся к нему всем туловищем и успел зажать его голову под мышкой. Он так крепко держал голову немца и стискивал с такою яростью, что казалось, никакая сила не может разжать. «Проси пощады! Пощады проси!» — почему–то приговаривал Костров, хотя и знал, что имеет дело с врагом и о какой–либо пощаде не может быть и речи.

Сдавалось, немец уже хрипел, обмяк, как вдруг, собрав силы, он рванулся, чуть не сбив с ног русского капитана. Сбить не удалось, а голову выпростал из тисков. .Тотчас немец, очутившись сзади, прыгнул русскому на спину и начал сжимать ему горло. Сколько было сил, Костров вжимал голову в плечи, не давая противнику обхватить рукою горло, потом, напрягшись и слегка пригнувшись в прыжке, пытался сбросить противника через плечо.

Упал немец. Упал и Костров. С тою же яростью они принялись барахтаться на земле, захватывая друг друга попеременно за голову, за шею, за руки, за ноги. Причем каждый стремился так скрутить своего противника за голову или шею, так притиснуть его к земле, чтобы тот не мог и пикнуть. Под ними дыбилась пыль, на зубах скрипел сухой песок и приходилось то и дело выплевывать.

Порой они свертывались в клубок, как змеи.

Навалявшись до устали, они наконец оба вскочили на ноги, какую–то долю минуты глядели друг на друга затравленно.

Лицо немца стало потным. Капли выступили на носу, возле глаз, на шее… Противно смотреть. И пахло от него тоже потом и винным перегаром. Чувствовалось по всему, немец умаялся. И кажется, дай Костров знать, что борьба окончилась вничью, немец с удовольствием согласился бы разняться. Но Костров не хотел идти на попятную: какое может быть перемирие, когда тут, под Сталинградом, борьба идет не на жизнь, а на смерть.