– Давай, двигаем быстро дальше! – строю из себя решительного вояку. Первая скорость, вторая, водитель ведет машину, словно на прогулке, но вот включает третью: катим дальше.

А вот и он: почти у дороги расположен аэродром. Смотрю во все глаза, но между серых ангаров ни одного самолета. А это что? Взволнованная толпа пехотинцев и солдат роты аэродромного обслуживания копошатся как муравьи. Нам навстречу выходят три парашютиста с нагруженной тачкой. Похоже на мародерство.

Лучше не смотреть. Прочь отсюда! Дальше! в следующий миг едва не врезаемся в танк «Тигр», стоящий у поворота, прямо посреди дороги словно мамонт.

– Свиньи проклятые! – ругается водитель, – Эти бараны не знают простейших правил дорожного движения!

И еще четверть часа бормочет нечто нечленораздельное.

Проезжаем по небольшому городку. Почти все фахверки имеют аккуратные белые чистые поля меж черных балок. Стены построенных из камня зданий остаются при этом серыми, с прожилками стыков, напоминающих плетеное изделие, связывающее стены. Гранитный цвет шифера на крышах дополняется множеством темно-коричневых и серых оттенков и тяжелого серо-стального цвета.

Деревья остаются позади. Дорога теперь бежит почти у самого моря. Под мрачно-мутным взором небес серая поверхность его неподвижна словно свинец. В серой дымке совсем не различим морской горизонт. Солдаты, с высоко поднятыми воротниками, стоят рядом с вооруженными автоматами часовыми. Стволы направлены в море. Черт его знает, что эти парни со своими пукалками хотят сдержать – неужто линкоры?

Прямо перед нами, на фоне неба стоит, будто вырезанный из синей бумаги, с четкими очертаниями город Сен-Мало. Едем прямиком в порт. Меня приятно удивляет то, сколько здесь находится сторожевиков и тральщиков. Большинство кораблей переполнены красными пятнами сурика. Сразу понимаю: каждое красное пятно означает прямое попадание в корабль.

Снова гавань с кораблями. Буквально впиваюсь в них глазами: нос, корма, надстройки. И этот цвет: борта окрашены в серый и умбра, а все лишенное краски покрывает ржавчина. Вода залива зеленого, бутылочного цвета.

Постепенно светлеет, но как-то очень уж несмело: небо остается покрытым облаками.

Вот какой-то сторожевик ошвартовался. У него значительный крен. От вооруженного часового узнаю, что еще один должен сейчас подойти, а другой затонул.

С пирса доносятся громкие голоса: «Убитые есть на борту?» – «Да, трое» – «Раненые?» – «Восемнадцать» – «Тяжелораненые?» – «Только четверо. Можно сгружать убитых?» – «Пока нет. У нас нет машины.» – «Но вот же какая-то машина!» – «Это санитарный автомобиль. Перевозка трупов в санитарных машинах запрещена. Это приказ штаба. Во внутренней гавани снимем их краном.» – «Ясно. Все в порядке.»

Вижу тела убитых. Из-под парусины, которой они прикрыты, видны бескровные ступни. Но почему они без сапог?

Матрос держит в руке один сапог с торчащей из него ногой. Нога косо срезана выше колена. Меня удивляет то, что на ней нет крови. Полная чепуха: матрос обнаружил эту ногу при уборке, за лебедкой, и теперь не знает, что с ней делать. Бедренная вена довольно большой сосуд. Если ее перебьет осколок, человек быстро истечет кровью.

Вахтенный унтер-офицер, боцман, идет мне навстречу по трапу и сопровождает под палубу. В узкой кают-компании находятся только первый вахтофицер , обер-фенрих. Мне тут же подают приличный завтрак. Но лишь завожу разговор с вахтофицером, как появляется командир корабля – лейтенант, как и я. Докладываю ему о явке на борт, как положено по уставу. В это время подходят еще два командира. Все выглядят невыспавшимися, лица серые от усталости.

За завтраком приходится объяснять присутствующим, откуда и куда я еду.

Чувствую себя довольно неуютно: на меня смотрят с таким удивлением, словно я диво-дивное. Командир корабля, выйдя на минуту, возвращается, держа в руке газетную вырезку, и громко зачитывает ее.

– Вот что написал о нас один из вашей фирмы: «С неполным экипажем, укомплектованным матросами разных служб, они мужественно сопротивлялись противнику и морю…» Наверное, ему кофе в голову ударило.

И опять я превратился в козла отпущения, которому приходится только утираться от помоев заверенных идиотами из нашего Отдела. Черт бы побрал их всех!

Мужественно сопротивляться морю, говорит командир корабля, у них времени не было, т.к. море было спокойно. Я молча уплетаю завтрак за обе щеки, а он продолжает: «Мы должны охранять все проходящие к островам Ла-Манша конвои, а это совсем не сахар. Острова превращены в крепость, укрепленную батареями тяжелых орудий. Весь необходимый для постройки материал доставляется туда кораблями. И когда какой-нибудь танкер или там, вспомогательный крейсер, пробирается по Ла-Маншу, нам приходится топать следом. Так сказать: мы всегда там!»

Говоря это, лейтенант кипит: «Защита Запада – звучит, черт его знает, как красиво! К примеру, нас убеждают, что здесь сосредоточено 3000 мобильных групп насчитывающих 100000 человек. Но что это за подразделения? В этих цифрах учтены, вероятно, все маломальские посудины: от краболовов до лодок-душегубок. Такими корытами можно украсить морской парад, превратив его в шоу-маскарад.»

Командир словно закусил удила: мысль о «морском шоу-маскараде» воодушевила его прямо на глазах. Он продолжает: «А что у нас за вооружение? Дюжина разномастных пугачей! И никто не верит, что в год нам надо было стащить их откуда-то сорок штук…» – «Стащить оружие? Как это?» – «Да-да. Вы не ослышались: едва ли можно в такое поверить…» – командир опускает веки, словно пряча за ними взгляд. Такое чувство, что он читает текст, лежащий перед ним. «Итак, – словно завершая разговор, начинает он, – Итак, это произошло близ Бордо . Наши парни и в самом деле стащили с тамошнего вокзала целый груз двухсантиметровых орудий. Они определенно были предназначены для Люфтваффе. Но без них нам оставалось обороняться луком и стрелами.» Вдруг в его голосе зазвучали жалобные нотки: «Мы оказались настоящим дерьмом. Даже на полевых аэродромах уже работают наши люди. С учетом находящегося на бортах оружия, можно составить настоящий каталог вооружений – я имею в виду их различные марки, виды и калибры. Но вся хреновина в том, что для очень уж экзотичного вооружения нет боеприпасов. Однако, несомненно, одно: если бы мы не позаботились о себе сами, то стреляли бы из своих писюлек. Штаб сидит в Париже. Достаточно далеко, чтобы не слышать стрельбы – прямо в Bois de Boulogne, и господа штабные офицеры регулярно поливают цветочки на своих клумбах. А в штабе у них растет – на первом этаже – такая здоровая штука, как ее: фило…, фило...» – «…дендрон» – помогаю ему. «Да, точно, так и называют этого монстра. Он, видишь ли, позволяет им думать, что они находятся не на фронте, а в джунглях. Я год охранял подлодки. Так над нами они издевались: «Вам хорошо. Вы сидите, словно в пивнушке. Что для вас значат какие-то 20-40 морских миль! Дальше-то вы не ходите!» А как мы пили нашу горькую чашу до дна, когда вдруг налетали томми, о том все молчат. Подлодки, как утки – шнырь, и нету, а мы получаем на орехи так, что небу жарко! И скажи ты, спокон веку подлодкам дают все , а о нас ни одна свинья не побеспокоится.!