Но вот нахожу кое-что знакомое – гаражи Citro;n. Значит, въезжаем на Rue de Siam .

Но что же со мной творится? Почему я не воплю от радости, не ликую от того, что добрался до цели своего путешествия? Когда я раньше добирался до долгожданного пункта, то всегда глубоко и радостно вдыхал воздух всей грудью, как странник нашедший живительный источник. А сегодня я словно не в своей тарелке.

Все очень изменилось. Повсюду видны развалины…

Огромные горы развалин между несколькими все еще стоящими серыми и жалкими постройками. Провалы окон пусты. Ставни и жалюзи расколоты. Говорю себе: «Эти оконные провалы, кажется, так же выглядели и в прошлый мой приезд». Еще более гнетущее чувство вызывает лежащая повсюду серая пыль развалин. На одном дереве висит дверной стояк.

Машина наша останавливается и я делаю несколько шагов. На светло-сером небе, покрытом дымкой, видны пятна, напоминающие овсяные хлопья.

Куда бы ни ступил, везде под ногами раздается хруст битого стекла. Жалюзи магазинных витрин свернуты и смяты, будто сделаны из картона. Узкий дом, как саблей, расколот бомбой сверху донизу: считая мансарду, все шесть этажей. Впечатляющее зрелище: здание выглядит так, точно огромный нож разрезал его, а внизу еще и провернулся. Бомба, скорее всего не разорвалась и все еще лежит под кусками потолочных перекрытий.

Словно темные нахохлившиеся птицы карабкаются по развалинам местные жители.

Не могу понять ход мыслей стратегов, отдающих команду бомбить города: что за чепуха? Здания разбиты, все лежит превращенное в тлен и пепел – кому это надо?

В переулке, отходящем от Rue de Siam, разрушены все магазины. Несколько встреченных мною человек идут полные фатализма: смотрят на меня равнодушно, без ярости и страха – просто тупо глядят, не видя. Весь вид их говорит, что им на все плевать, и они не в силах принять какие-либо решения.

Вокзал тоже полностью разбомблен. Но, несмотря на разрушения, он, кажется, продолжает работать. Подъезжают полуторки с военно-морскими номерами. Партию в почти полсотни матросских вещмешков грузят в багажный вагон. Эта картина действует мне на нервы. Хорошо знаю, что значит эта погрузка: это не просто вещмешки, забрасываемые в вагон, а знак того, что погибли 50 моряков. Такое количество людей в экипаже подлодки. Один моряк – один вещмешок. И эти вещмешки – все, что осталось от ушедших в боевой поход подводников.

С места парковки машин смотрю на рейд. Рейд Бреста – это один из красивейших рейдов мира и он настолько огромный, что все флоты мира могли бы здесь одновременно бросить якоря, не боясь задеть друг друга.

Брест был моим первым портом приписки. Здесь, на борту эсминца, начиналась моя карьера военкора. Там внизу я писал на рассвете, сразу после швартовки, текст о ночном боестолкновении в Бристольском канале. «Британский флот разбит в пух и прах!» – появился тогда мой текст во всех газетах под таким, написанным чужой рукой, заголовком. Это был текст о том, как английские траулеры, появившиеся, словно покрытые белой известью декорации в прожекторном свете, были атакованы огнем наших артиллерийских установок и потоплены.

Подъезжаем к госпиталю, где лечятся моряки флотилии. Здание раскрашено огромными ровными разноцветными плоскостями – зелеными, охристо-желтыми, коричневыми. Перед красивым, округлым фасадом – уродливая баррикада из балок и стволов деревьев, меж которыми свисают защитные сети с огромными ячейками. Курам на смех!

Проезжаем дальше и рядом с будками часовых у ворот флотилии вижу два огромных бетонных блока, напоминающих сахарные кубики.

Наверное, здесь, во время бомбежки укрываются часовые. Оба «сахарных кубика» имеют входные люки. Весело тут у них!

Асфальт перед въездом тоже причудливо раскрашен. Немного работы красками и кистями – и вот причудливые пятна. Стою и удивляюсь: вероятно, это сбивает противника с толку, и он не может идентифицировать с воздуха раскрашенный таким образом объект с имеющимся планом города.

Боцман – унтер-офицер, начальник караула – колеблется несколько секунд. Затем, несмотря на мой серый полевой прикид, он признает во мне моряка и, сделав два шага назад, салютует мне. Солдаты, высыпавшие из караулки, смотрят, открыв рты на нашу замаскированную машину.

– Командир на месте?

– Так точно, господин лейтенант!

Ну вот и все. Мы – на месте. Медленно переваливаем через «лежащего полицейского».

ЧАСТЬ III

ФЛОТИЛИЯ

У Старика идет планерка с двумя офицерами. На голове у него низко надвинутая фуражка. В тени ее козырька почти не различаю его лица.

Слышу, что утром ожидается приход подлодки, другая, послезавтра уходит в плавание, но не совсем ясно, работает ли верфь. Эта говорильня быстро не закончится. А потому устало присаживаюсь на стоящий у стены стул.