Поскольку Хорстманн не говорит не слова, Старик откашливается. Наконец Хорстманн произносит: «Эсминцы все больше наглеют». Эти слова звучат сжато и подавленно: «С одним из них у нас был настоящий клинч …»

Раньше Старик, услышав от командира такие слова, ответил бы: «Никакой любви не осталось промеж людей», или что-то в этом духе, но сейчас он лишь крепко сжал губы.

– Сначала он высыпал на нас 15 глубинных бомб цепью, а потом еще 20…

Старик делает недовольную мину и уточняет: «Цепью?» – «Так точно, господин капитан! Друг за другом» – «Странное выражение: цепью» – произносит Старик.

Моя гусиная кожа давно прошла, и в голове вдруг зародилась странная мысль: выстрел из любого орудия звучит одинаково, взрыв гранаты звучит как взрыв любой гранаты, но глубинная бомба имеет тысячу разных тонов. Можно ли вообще ее звук назвать тоном? Все эти тяжелые трески, грохот, лопания, громыхания, дребезжания? Двадцать бомб одна за другой – это невыносимо!

Кажется, Хорстманн влип. Однако он проявляет завидную выдержку: «Томми, наверное, почувствовали, что цель ушла – так сказать, улизнула. Но кладовки-то надо было опустошать…»

Тем не менее, нервы его все-таки подвели: руки нервно играют с коробком спичек. Не замечая этого, Хорстманн уже почти раздавил его. Вдруг он замечает, что натворил и на лице появляется выражение удивления и недоумения. Быстрыми движениями собирает остатки коробка в кучку, но, не зная, куда девать ее, сидит, опустив в смущении глаза. Старик ведет себя так, словно ничего не заметил. Хочу помочь Хорстманну, но лишь стоит мне начать сбрасывать остатки коробка в руку, как это еще больше расстраивает его. А потому остатки коробка остаются лежать на своем месте.

– Несколько грубоватыми нахожу я твои слова, – говорю Старику, когда вновь остаемся вдвоем.

– Неужто мне следовало еще больше раззадорить его? Он бы точно спятил! Он хорошо отчитался и хорошо справился с боевой задачей. Конечно, сначала ему надо было бы выспаться… Единственное, что меня действительно насторожило, это другое: братишкам удалось вновь взломать наш шифр – они знают о нас все, что хотят. А МЫ ничего не подозреваем. Я знаю только, что в Белом доме сидят стратеги из подводного флота. Но Белый дом – мне что с того? После веселой, доброй Англии, куда мы заходили, будучи кадетами, больше сведений нет – к сожалению…

– Томми ведут себя вольготно: они дома – а мы во вражеской стране.

Старик морщит уголки рта: «вражеская страна» – это звучит фальшиво. Приходится улыбаться. Старик добродушно ухмыляется и, будто его подстегнули, вдохновенно произносит: «Нам тоже следовало бы выдвинуться…» – «На вражескую территорию!» – ляпаю в тон. «Да, в Logonna, в замок. Завтра. И Хорстманна возьмем с собой».

Долетают слова Старика: «Делайте по вашему усмотрению, но так или иначе – мы поедем!» Старик обращается к инженеру флотилии, когда вновь захожу к нему в конце дня. И ко мне: «Заходи, не бойся. Мы уже закончили».

– Установить шноркель, и вернуться без него – это надо постараться! – говорит он, когда остаемся одни, – Для Хорстманна надо еще один по пути ставить, где-то между Нанси и Парижем. Придется нам его списать. А без шноркеля ни одна лодка не имеет шансов…

Старик хмуро изучает несколько сообщений, лежащих перед ним на столе, но вдруг резко выпрямляется, словно очнувшись ото сна, и трубит: «Я же почти забыл об этом!», а затем тихо произносит: «Ты же должен доложиться в Отдел контрразведки Флота в Rennes . Мы получили телеграмму».

Я настолько ошарашен, что не владею своим лицом и стою, словно язык проглотил. Старик не смотрит на меня и кажется не хочет даже разговаривать со мной.

– В Rennes? – наконец выдавливаю из себя.

– В Rennes! – отвечает Старик и это звучит подчеркнуто равнодушно, – Да, сначала меня это тоже удивило. Ведь если они хотят от тебя узнать что-то, они могли бы тебя и здесь допросить. Ведь, собственно говоря, здесь тоже есть такой отдел: Отдел контрразведки Бреста.

Чувствую, как нервы напрягаются, но стараюсь говорить как можно ровнее: «А что это может значить?» – «Не многое. Я бы не принимал это близко к сердцу» – отвечает Старик и смотрит при этом на меня. А мозг свербит мысль: как просто он это сказал: «Не принимай к сердцу».

Старик задумался на миг. «Итак, я бы сказал, – вновь твердым голосом он говорит, – Тебе следует взять быка за рога. Как я вижу это дело: у тебя спросят какую-то информацию и все. В противном случае, процедура была бы несколько иная. Флотская контрразведка – это в конце концов – НАШИ люди. Может быть, хотят узнать что-нибудь простое, а мы тут головы ломаем. Твое счастье, что ты никогда не был заговорщиком» – « А если мне что-нибудь припишут?» – «Тогда за словом в карман не лезь!» – «Спасибо, утешил!» – отвечаю быстро, а самого гложет мысль: это в духе Старика. Хорошо ему говорить с орденом на шее! А как он разыграл свое незнание! Ведь все ясно как божий день: речь пойдет о Симоне!