На втором листе продолжаю читать: «Беспощадное участие в боевых действиях значит: Каждое вражеское транспортное средство, которое используется для высадки, даже если оно несет на себе около полусотни солдат или всего один танк, является целью требующей вступления в бой всей боевой мощи подлодки. И этому правилу необходимо следовать даже под угрозой потери собственной подлодки. А коль удастся напасть на вражеский флот высадки десанта, не считаться с опасностью движения по мелкой воде или возможным минным заграждением без всяких сомнений и колебаний!

Каждый солдат и каждый вид оружия врага, которые будут уничтожены до их высадки на берег, снижают виды противника на успех высадки.

Та подлодка, которая нанесет противнику при его высадке потери, выполнит свое предназначение и полностью оправдает свое существование, даже если погибнет при этом».

Не отрываю взгляда от бумаги, а слова словно застряли в горле.

– Вот такая ерунда! – словно издалека слышу слова Хорстманна.

Когда, наконец, отрываю взгляд от листков, Хорстманн поспешно спрашивает:

– Вы ничего не заметили?

И поскольку я молчу, продолжает:

– Этот приказ типичный: составлен неясно! И это умышленно. Его интерпретация остается на совести каждого командира. Напасть на одинокий десантный понтон, который везет на себе один танк, не считаясь с потерей подлодки…. Такой понтон имеет всего полметра осадки, не больше. Следует ли мне в таком случае пальнуть по нему торпедой? А может, следует железобетонный понтон с танком на нем, атаковать из пожарного брандспойта? «Полное участие, не считаясь с потерями» – это называется таранный удар! Камикадзе. Вот так! На одном из совещаний, один командир напрямую спросил Комфлота подлодок, как Дениц все это видит в реальности, и получил краткий ответ: «Таран смертника»!

С чего Хорстманн все это мне вываливает? Что он не договаривает?

Едва успеваю открыть рот, что прямо спросить его об этом, он словно услышав мой вопрос, говорит:

– Вы должны написать обо всей этой чепухе и сумасбродстве! Но когда будете писать – вы обязаны написать обо всем, что здесь происходит ПРАВИЛЬНО! Иначе, чем все сегодня вообще есть. Вы должны написать все, что здесь В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ происходит! Иначе, эти мошенники опять все скроют. У НАС нет больше шансов написать и описать все это. Мы еще прорвемся! А здесь все пока tabula rasa . Но может быть, ВАМ более повезет!

Я растерялся. Что я должен ответить? Как я должен успокоить этого охваченного fa;on человека?

Хорстманн должно быть заметил, как воровато я оглядываюсь вокруг. Но это его не останавливает. Наоборот – он продолжает еще громче:

– Можете мне полностью доверять. Поймите, они не успокоятся, даже если мы все потонем к чертовой матери! У нас нет никакого сопротивления их сумасбродству и безумию! Как далеко мы все зашли: продолжаем – в слепой ярости, беспощадно, бестолково и бессмысленно – просто продолжаем! И скоро ВСЕ пойдет к черту, абсолютно ВСЕ! Это самоуничтожение безо всяких шансов на выживание!

Во мне эхом звучит: «слепая ярость». Откуда он взял эту «слепую ярость»? смотрю в стену напротив, а в памяти лихорадочно ищу текст, где встречается это словосочетание «слепая ярость». И вдруг, словно молния блеснула в мозгу:

«Haut blindw;tend in Scherben

Sch;del und Flaschen jetzt wie ein Eber im Sterben noch einmal die Hauer wetzt… Tertschka, des Felgherrn Schwager Illo und Kinsky dazu Ihre Heimat das Lager Und die Schlacht Ihre Ruh…» Положение довольно гнусное: со стороны посмотреть, мы сидим здесь словно заговорщики. «Твое счастье, что ты никогда не был заговорщиком!» – звучат в ушах слова Старика. И вот то, что сейчас здесь происходит и есть заговор!

В голове вихрь мыслей: Почему мне ничего не известно об этом приказе? То, что написал Хорстманн, звучит довольно убедительно: Забота о корабле и его экипаже – так это всегда называлось – для моряка всегда на первом месте! И это есть его высшая заповедь. А тут этот приказ! И даже Комфлота подлодок не возразил, а еще более прибавил!

– Эта партия давно уже разыгрывается! – хрипло произносит Хорстманн, но, уже не глядя на меня, – На таком мелководье нас запросто раздолбят в пух и прах.

Рубящим движением руки он как бы подчеркивает свои слова. Когда же на миг перестает размахивать руками, я вдруг замечаю, как сильно они дрожат у него. Он спекся – просто выдохся. Это не игра. Однако следует оставаться настороже.

На секунду мне становится стыдно: человеку в таком состоянии все по барабану. Он больше не рассуждает и ничего не взвешивает.

Хотел бы я помочь Хорстманну, но как? Согласиться с ним? Утешить его? Господь всемогущий – что же делать?! единственное, что я могу точно – это сидеть здесь и слушать его. В следующий миг Хорстманн вновь начинает: