Откуда только он может это знать? Но фонд Старика еще не исчерпан:

– Будучи унтер-офицером, он получил «Pour le merite» и был произведен императором в лейтенанты. Такое редко случается!

Теперь он у нас, человек старой закваски, генерал-надежда с дубовыми листьями и мечами, саблями с Крита и Монте Кассино... Господи, помилуй нас!

Снова и снова думаю о Старике. Его настроение меняется день ото дня. Случается даже так, что оно меняется за минуты. Вероятно, кто может это знать, страшные ночные видения – может быть, такие же как и у меня, посещают Старика: Однажды ночью я видел работающую огромную мясорубку, в которую сверху падали, как на картине «Сошествие в Ад» тела и становились крупнокусковым фаршем. В том сне я уже не находил сна: ведь если мы одеты, и если мы будем со всеми тряпками на теле перекручены в фарш, то так же, никакой хорошей начинки для колбасы не сможет при этом получиться... Таким был мой придуманный аргумент против этого сна. Хотел бы я узнать, как все это происходит на самом деле.

– Быть в окружении – я представлял себе это иначе, – говорю Старику позже в клубе.

– Как именно?

– Больше бомбардировок с воздуха, больше артобстрелов – вообще, большой военный театр...

– Городской авантюрист! – перебивает Старик меня и затем продолжает спокойным тоном рассказчика: – Господа противники не хотят растрачивать впустую свои бомбы и гранаты. Они берегут свои хлопушки для штурма. Они могут ждать.

– И оставляют нас тушиться подольше...

– Очевидно, метод, который оказывается для них самым приемлемым.

– Штурм города – он, должен быть, уже скоро начнется. Только когда?

Ночью дозор Седьмой флотилии предпринял попытку к бегству, которая провалилась. Остатки флотилии вернулись в гавань. Никаких сомнений: теперь Крепость блокирована и с моря.

– Сплошная невезуха! – ругается Старик, когда захожу в кабинет.

Вскоре после этого узнаю, что, несмотря на катастрофу со сторожевиком, стоящие в гавани быстроходные катера этой ночью должны попробовать прорваться в Ouessant .

– А Ouessant все еще в наших руках?

– Удивительно, но пока да.

Быстроходные катера должны проскочить, во всяком случае, у них больше шансов, чем у сторожевиков: они не слишком хорошая цель и гораздо быстрее и более подвижны и увертливы, чем бывшие рыболовные суда...

– Американцы уже стоят у Ренна, – говорит Старик, одновременно двигая туда-сюда документы на письменном столе.

– Еще сто пятьдесят километров на юг до Нанта – и вся Бретань будет отрезана.

– Заманчивые перспективы!

Город все больше превращается в серый военный лагерь. В принципе, здесь никогда и не было слишком яркой жизни, но среди моряков и солдат можно было видеть молодых француженок и детей. Теперь на улицах одни лишь солдаты, патрули полевой жандармерии и всевозможное военное имущество: тягачи, разведывательные бронеавтомобили и колонны санитарного транспорта.

– Каков антоним слова «Исход»? – спрашивает Старик.

Я не нахожу подходящего слова и лишь пожимаю плечами.

– Теперь у нас еще отсутствует и подходящий заголовок для фильма, – жалобно произносит он.

Передовые соединения американцев уже должны стоять напротив Бункеров у Camaret . Если это так, то они смогут вскоре обстреливать нас с моря, с высшей точки полуострова. Это также значит, что Рамке вывел своих людей из Ch;teaulin , где якобы сконцентрировались янки. Рамке должен был привлечь для этого захваченные американские разведывательные бронеавтомобили. Нарисованные на них краской белые звезды, наверное, еще и аккуратно освежили перед выступлением.

Между тем мы уже свыклись с тем, что не имеем даже приблизительного обзора нашего положения. И затем приходит сообщение, что янки послали парламентариев и потребовали капитуляцию. Парламентариев? Куда интересно?

– Им, по-видимому, не известен приказ Фюрера, – комментирует сообщение один маат. Ему не нужно продолжать, каждый знает, что он имеет в виду – а именно: Обороняться до конца!

Я слушаю разговоры моряков, когда они складируют боеприпасы для 37-миллиметровой зенитной пушки у ворот флотилии:

– Пусть поцелуют меня в задницу!

– С поцелуями покончено, мой сладкий. Скоро они ее тебе разорвут.

– Ты в этом уверен?

– Ну, если ты ее сам им подставишь!

Что за жизнь: Теперь я должен уяснить себе, что наступил разгар лета, вместо того, чтобы увидеть его. Если бы я был в Feldafing, я бы, вероятно, жаловался даже на слишком зеленый ландшафт, и одновременно радовался бы уже скорой осени...

Словно наяву, отчетливо вижу согнувшиеся от тяжелых капель росы метелки цветов золотарника и кленовые листья апельсинового цвета, что свисают между зелеными лакированными звездными листьями вечнозеленого плюща на стене дома. Перед стеной темно-фиолетовые и ярко-розовые астры. Мой сад в своем наилучшем времени с тяжелыми, аккуратно орнаментированными, повернутыми к земле тарелками подсолнухов. А перед домом рыжеватые болотистые луга и истеричные жесты мертвых ветвей дубов.

Все потеряно? Все прошло все умчалось? Как теперь выглядят мой сад и дом? Едва ли есть шансы еще когда-нибудь вернуться туда.

Хватит ныть! Приказываю себе. Я должен идти рисовать и погрузиться в работу прогоняя прочь всю эту чушь.

Упаковывая свои манатки, невольно думаю о матери: Расплывчато представляю себе, как она сидела на своей маленькой трехногой скамеечке, напевая что-то; палитра в левой руке, связка кистей в правой, всегда сосредоточенна и собрана – другой человек. Из ее картин видна только сдержанность, нет ни знака распущенности.