Как, спрашиваю себя, мы, собственно говоря, сможем прорваться, если нас засечет вражеский эсминец, а у нас измученный поносом экипаж и словно собаками затравленный командир? А если еще представить себе, что эсминец в данный момент тоже остановит свои двигатели, для определения своего местоположения, как и мы? В этом случае мы не сможем обнаружить противника при слушании в отсеках – предположим также, что его Asdic тоже выключен.… И если он подождет с включением своих двигателей, до тех пор пока наши дизеля снова не начнут работать, то повторив достаточно искусно свою игру, сможет выйти на нас, пока мы успеем это заметить. Умелый командир смог бы качать нас в этой надежной глубине до правильного момента ухода от вражеских бомб. А у нас проходит слишком много времени от останова двигателей до начала прослушивания. Если Томми настороже, то смогут остановить свои двигатели быстрее, чем наши парни смогут их услышать... Бесконечные препятствия.

Командир спустился из башни, чтобы размять ноги. Я еще никогда не видел подобного командира корабля. Но хотя истощение почти сжимает его пополам, он снова исчезает наверх к перископному наблюдению.

Хочет ли этот парень приготовиться лично к возможным осложнениям обстановки, лично находясь у перископа, вместо того, чтобы поставить на перископную вахту Первого или Второго помощника? Не знаю.

Усевшись в офицерской кают-компании, спрашиваю кока, который как раз проходит мимо, насчет чая. Скоро появляется также второй помощник и опускается напротив меня. Присмотревшись, обнаруживаю в его плотной темной бороде светлые вкрапления. Второй помощник должно был тоже блевал и нетщательно оттер бороду. То, что сверкает в ней светлыми полосками, является, скорее всего, остатками тошноты – очевидно, маленькие кусочки картофеля. Интересно: Таким образом, наверное, и возникло оскорбление «Тошнотик» или «тошнотворный тип».

Проходит какое-то время, и мой живот вновь принимает форму шара и натягивает кожу, словно барабан так сильно, что я мог бы давить на нем блох, будь они на борту. Химия в моей требухе функционирует теперь, очевидно, совершенно неправильно: она трансформирует содержимое кишок в газы вместо того, чтобы превращать в фекалии. Ремень доставляет невыносимую боль. Прочь его! Я даже вынужден расстегнуть брюки и рукой придерживать их за лямочки для ремня. Мой живот такой толстый, будто я на восьмом месяце беременности.

Потащусь-ка, чтобы успокоить брожение и недовольство в моих внутренностях, лучше всего обратно, на свою шконку.

Плотно прижав руки к телу, внимательно вслушиваюсь в каскады из сжатых рыдающих звуков, звенящего ворчания, глухих раскатов, щелкающего хрюканья и бурчания – и внезапно там еще появляется совершенно выпадающий из последовательности шумов высокий писк, который переходит в приглушенное бульканье и бурление. Затем снова звучит так, как будто во мне, словно на сковороде, топится жир со шкваркой.

Это не просто дискомфорт в животе, так мучающий меня, это такие ощутимые колики, каких я прежде еще никогда не имел. Даже череп гудит из-за этого.

Странно: Когда направляю мысли на помощников командира и таким образом уклоняюсь от натисков сверлящих кишки болей, они на некоторое время слегка стихают. Но затем я снова едва могу выдержать их натиск, и тогда сжимаю зубы и, закрыв глаза, крепко сжимаю низ живота и брюшную стенку. Знаю точно: Стоит только на миг ослабить хватку, и при очередном приступе боли мой сфинктер расслабится, и я усрусь поносом прямо в свои тряпки. У меня сейчас такое чувство, будто во мне копается крыса в поисках выхода наружу.

И тут, как наяву, вижу толпы прилежно копающих крыс. Сверх этого огромных червей, копошащихся живым клубком.

В Индии или где-то там, рядом с ней, должно быть есть такие черви, длинные как солитеры, но развиваются не во внутренностях, а непосредственно под кожей и вырастающие там до метра. В таком случае их надо поймать за один конец и затем очень осторожно, деревянной палочкой, выкручивать, доставая из себя – это значит поступать так же, как происходило при мучениях какого-то святого: Только там речь шла не о длинных червях, а о кишках. Невыносимо, если из живого тела будут так выматывать кишки из живота...

Какой длины, собственно говоря, мои кишки? Я когда-то знал это, однако забыл. Я даже знал, какой они длины у лошади и коровы. В данный же момент знаю одно: невероятной длины. Крыса, которая донимает меня, сидит в нижнем конце моей кишки...

Теперь, слава Богу, боли снова ослабевают. Судорожные, называются такие боли. «Судорожные» – звучит чертовски верно: звучит также глухо, как и такие вот боли.

Подо мной слышу стоны маата, затем он громко блюет и сыпет проклятиями. У него такая же беда! Возникающие звуки урчащего сейчас живота не имеют ничего общего с обычными ворчащими, пердящими звуками, раздающимися по утрам, словно разгрузочные разряды – особым номерам, которыми могут развлекаться производящие их.

Шум в животе снова становится таким сильным, что понимаю: Сейчас меня прорвет поносом. Я могу еле-еле противостоять рвущемуся изнутри давлению.

Если я сейчас потянусь к краю койки, то буду вынужден ослабить мускулы сфинктера. И тогда все закончится в одно мгновение. Значит, не тянуться на край. Может, позже. Теперь же ни в коем случае. Нужно лежать на спине совершенно вытянувшись и даже не пищать – руки вдоль тела.

Если бы это было так просто: Внезапно для рук больше нет места. Я должен был бы убрать одеяло. Но не могу сейчас так рисковать. Ни за что не двигаться!