Шрифт:
Машина, на которой я передвигался за фронтом Вторжения, была лучше приспособлена для моих целей: Она имела люк в крыше, и я мог становиться на сиденье и, высунув верхнюю часть туловища и крепко уперевшись, широко расставить руки, как командир танка.
На крыше мне придется лежать на животе между мешками с дровами, как за земляным валом или еще как-нибудь искривившись.
Что за гримаса судьбы: Из моего пистолета Вальтер я еще ни разу не выстрелил. Мой авто-мат тоже не пристрелян. Можно было бы приказать остановиться и наверстать упущенное, да боеприпасов теперь довольно мало. Пара магазинов, лежащих на заднем сидении, это и есть весь мой боезапас. У Бартля вообще нет никаких запасных обойм для его пистолета, а «кучера» я еще об этом пока не спросил.
– Едва ль с трудом могу поверить, что нам удалось уехать, господин обер-лейтенант, – бубнит мне внезапно в ухо Бартль.
– Если бы Вы когда-нибудь могли отучить себя от этого, Бартль!
– От чего, господин обер-лейтенант?
– От этого Вашего «едва ль с трудом верю», которое Вы так часто говорите. Это ведь плео-назм .
– Что-что, господин обер-лейтенант?
– Масло масляное. Фраза «Едва верить» – подходит. Она значит «почти, с трудом». Фраза «с трудом верить» – тоже пойдет. Понимаете?
– Нет, господин обер-лейтенант!
– Тогда забудьте об этом!
– Оставшиеся в La Pallice, вероятно потеряли покой, господин обер-лейтенант, – говорит Бартль безразличным тоном.
– Все скоро изменится, – отвечаю также.
Поскольку Бартль молчит на это, я добавляю:
– Не позже, чем здесь появятся янки. И, если хотите доставить мне удовольствие, не говорите как боцман с подлодки U-730.
– Я не понимаю. Поясните, господин обер-лейтенант.
– Тот тоже в каждом предложении ставил словечко «вероятно». Там, по-видимому, Вы и зара-зились.
– Так точно, господин обер-лейтенант.
– Впредь говорите без «вероятно»!
– Исполню, господин обер-лейтенант!
– И, если можно, также без «исполню» и без «господин обер-лейтенант».
– Так точно, господин обер-лейтенант!
Если бы хоть одна его половина соответствовала тому, что плетущий свои тенета Бартль уже совершил, то все его существо могло бы предложить материал для дюжины киносценариев.
Он вновь становится неразговорчивым. Ему не хватает публики, внимающей каждому его слову.
Тупое удивление «кучера» кажется, больше лишает его мужества, чем побуждает к дейст-вию.
Как бы я хотел иметь сейчас другую компанию, нежели интригана Бартля и этого «кучера», о котором я даже не знаю, можно ли на него рассчитывать в случае реальной опасности.
И в этот миг, не знаю почему, Бартль снова вызывает у меня жалость: Я не должен быть столь предвзятым к нему.
Справа и слева местность пересекают ирригационные каналы, исчезающие вдали, в дымке. Небо покрывается облаками.
Коровы неподвижно стоят в мороси мелкого дождя, будто это изваяния, а не живые сущест-ва. Тополя по обеим сторонам дороги – парные вертикальные черточки. Они отсвечивают серой влажной корой, что, однако не мешает взгляду бродить по расстилающемуся ландшафту. Благодаря этим тополям он сохраняет свою графическую структуру.
Группа серых овец стоит по левому борту в серой дымке, между ними видны несколько чер-ных.
– Овцы слева стоят – радостно хвостиками теребят, хоть и ловит волк роковую овцу! – выле-тает у меня непроизвольно. И тут же прибавляю вполголоса: – Будь оно трижды проклято!
Дождь усиливается.
Мне это нравится. Именно такая погода, которая нам нужна. В такую погоду самолеты Том-ми остаются на земле. Но кто знает, добираются ли они вообще досюда...
Однако жаль, что у меня больше нет бумаг Симоны! Они, в возможной опасной ситуации, могли бы сыграть роль своего рода laisser-passer . Кроме того, теперь я больше не имел ника-ких препятствий для их использования. Теперь мне все безразлично... Теперь это моя личная война! На этот раз я – командир! Хотя бы только и на этом странном «ковчеге» с газогенерато-ром и двумя членами экипажа – но все-таки, все-таки...
Во всяком случае, мой «ковчег» катит по дороге, хотя я все еще едва могу в это поверить. Со странным, поющим шумом он катит под моросящим дождем. Шелестящий шум исходит лишь от колес и мокрой дороги.
С каждым вдохом моя грудь становится шире. Меня всего наполняет своего рода чувство триумфа, какого я уже давно не испытывал. Жаль только, что Старик не может нас сейчас ви-деть!
– Наша телега бежит превосходно! – говорю «кучеру», так как чувствую, что уже пора, нако-нец, ему что-то сказать.