Поносила девочку по коридору, вернулась в палату, передала няне, и та попыталась ее уложить. Не тут-то было, девочка снова заголосила..

— Неуспокойка это.. — ворчала нянька. — Бывают, средка.. Бывали. Так и заревется, бедняга. И ничем! Был случай. Без матери эта не может.

К вечеру новенькой действительно стало худо. Уже хрипела, билась в судорогах, захлебывалась, — и главврач объявила, что случай из непонятных. Не было в практике. Надо срочно в больницу, в стационар.. Маргарита Федоровна уже взялась звонить.

Я схватила ребенка на руки. Голова девочки клонилась. Но она замолчала. Дрожала. Дышала тяжело.

— Если.. я возьму ее? — спросила я вдруг молчаливых сестер и Маргариту Федоровну.

537

— То есть.. Как?

— Возьму на воспитание. Как дочь.

— Ну что вы, милая? Шутите?

— Всех не возьмешь..

— Завтра опять кого привезут.

— Я всех и не смогу. А эту, может быть, выхожу. Вы видите, у меня она не плачет.

— Ну-у, если вы серьезно... Это, конечно, благородно!.. Но-о..

— Вы возражаете?

— Нет.. Но-о.. — она положила трубку. — Не получится ли.. Впрочем..

— Маргарита Федоровна умела говорить странными полуфразами, из которых можно было все понять, кроме стопроцентного отрицания или утверждения. — Ну-у. Это.. Тогда.. Пожалуй.. Если товарищи.. Алексей Иваныч..

Девочка снова обняла меня за шею, молчала, глубоко всхлипывала, успокаивалась.

— А она ведь будто и похожа на тебя, Лида! — простецки сказала-объявила нянька.

— Или вы похожи на ее мать..

— Ведь вот молчит, а чо делала? Орала — страсть! Прижалася вот и молчит. Хитра девка! Сразу мать нашла.

— Смотрите.. Не поторопитесь.. Обратно.. Но-о..

— Здесь дети многие с дурной наследственностью.

— У девочки все в норме. И кровь, и.. Но-о..

— Она похожа на вас, Лидия Петровна!

Так у меня появилась дочка. Вечером она поела на моих руках. А потом уснула и всю ночь спокойно спала рядом на раскладушке. Рано утром

услышала ясное, тягучее: «Ма-а-а».

— Как зовут тебя?

Недоумение, пристальный взгляд.

538

— Ты-ы.. Забы-а..

— Забыла, дочка. Как?

— О-ня.

— Соня?

Нечто вроде улыбки с отрицающим сомнением.

— О-о-ня!

— Аня?

— О-оня.

Странное имя, но я не рискнула больше спрашивать.

— Почему ты так плакала?

— Ты ушла-а. Ты — ма-а?

— Мама. Я твоя ма-ма.

И еще сомнение, сомнение, сомнение... Покорно опущенная голова.

— Мма-а.

— А ты — Оня! — решила подыграть.

— Оня! — утвердительно повторила девочка.

Не искала другую работу. Не думала теперь о себе. С утра до ночи была занята заботой о приемной дочери, как-никак приходилось совмещать и свои обязанности сестры, и уход за полуторагодовалой девочкой. Первые дни я старалась держать ее при себе, но Оня — так и звала ее, не разобрав все-таки настоящего имени, может быть, ее звали Тоней или Анисьей, но в документах, позднее оформленных на меня, она и была названа Антониной

— была очень впечатлительна, в интернате никак не привыкала, плакала, просилась домой, и волей-неволей я уводила ее обратно в свою комнату, где Оня — она отзывалась только на это странное имя — оставалась одна, играла в немудрые детдомовские игрушки, сидела на окне и ждала меня. Комната была отделена от интернатного коридора нетолстой перегородкой, и время от времени, освободившись от дел, я подходила к стене и звала девочку: «О-ня-а!» — «М-а-а!» — тотчас слышалось в ответ. «Я тут! С тобой! Скоро при-ду-