Ор-а про но-бис пе-ка-то-ри-оус ну-унс эт

Ин хо-ра мор-тис но-стра-э А-мен.

– Когда?
– беззвучно и отрешенно забилось мое созна-ние в вопросе. Огнем заполыхали цифры, из которых скла-дывался год.

И вдруг всё стихло. Исчез зал. Еще раз мелькнула пе-ред глазами нескончаемая людская масса, заснеженные крыши.

Я открыл глаза. Монгол стоял, опустив голову. Все молчали. Потрескивал, догорая, костер. Каплунский отвер-нулся, сглатывая комок, подступивший к горлу. Он тихо плакал. Может быть, вспомнил об отце, а, может быть, жа-лел мать и сестру.

– Мишка, Монгол!
– задохнулся от восторга Мухомед-жан.
– Ну, ты, это... гений!

– Пацан!
– донеслось со стороны завода. Несколько го-лов, выглядывало из-за забора.

– Молодец, кореш! Спой еще!
– попросили они.

От дороги послышались хлопки. Это с десяток прохо-жих свернули на голос. Монгол смутился, повернулся в сто-рону забора, потом в сторону дороги, показал на горло: "Не могу". Головы исчезли за забором, а люди, свернувшие с дороги, увидев, что певец сел и петь больше не собирается, быстро разошлись.

Возбуждение прошло, но осталось тепло в душе и доб-ро в сердце. То ли от вина, то ли от Мишкиного пения, а скорее всего и от того и от другого, нас пронизывала любовь и теплое чувство счастья. Так бывает в горе, когда слезы об-легчили душевную скорбь и очистили душу, и ты готов по-делиться со всеми последним.

Монгол открыл вторую бутылку, и мы выпили еще вина, закусывая картошкой, от которой шел пар, разламывая ее, и выгрызая до подгоревшей корочки, перемазывая руки, носы и щеки сажей. Сажа скрипела на зубах, но это было пустяком по сравнению с удовольствием от печеной в костре картошки.

– Аликпер, ты работать идешь, или в школу в восьмой?
– спросил Мухомеджана Монгол.

– Нет, хватит, в школу больше не пойду, - улыбнулся безза-ботно Мухомеджан.
– Меня в котельную берут. Работа грязная, с углем, зато сезонная. А летом лес, рыбалка. А там посмотрим.

– Как же ты диктант завалил?
– удивился Монгол. У Монгола с русским всегда были лады.

– Да он в слове "еще" четыре ошибки делает, - без-злобно засмеялся Мотя-старший.
– Надо же умудриться, на одной странице шесть орфографических и четыре синтак-сических ошибки.

Мотя повернулся к Алику.

– Я ж перед тобой сидел. Когда проверка была, отодви-гался в сторону, чтоб ты посмотрел. А ты, придурок, уста-вился в свой диктант как баран и глаз не поднял.

– Да ладно, чего теперь!
– голос Мухомеджана звучал лениво и добродушно.
– Да и не хочу я железнодорожником быть. Я природу люблю. Буду зимой готовиться, хочу в "Лесной техникум" поступить. В Брянск поеду.

– Да, это твое,- согласился Самуил и предложил:

– Тебя Каплун подтянет. У него с русским хорошо. В одном дворе живете.

– Да я что?
– пожал плечами Каплунский.
– Мне не трудно.

– Точно, - оживился Алик.
– Каплун, поможешь?

– Сказал же!
– подтвердил Каплунский.
– Конечно, помогу.

Мы молча жевали яблоки. Все, что можно было съесть, было съедено. Только яблоки еще лежали на газете.

– Как-то получилось, что все по разным местам раз-брелись. Самуил в машинке теперь будет учиться, ты, Мотя, с Каплунским - в железнодорожном, я по музыке, - грустно сказал Монгол.

– Самуил, - обратился Мишка к Самуилу.
– Ты дер-жись Толи длинного. Он тоже поступил в машинострои-тельный. Толя хороший пацан.

– Да мы с ним не очень как-то.

– Вот и покорешитесь. Я ему тоже скажу.

– Да не надо. Там разберемся, - уклонился Самуил.

– Ну, смотри, как хочешь...

– А куда "хорики" пошли? Венька? Жирик?
– спросил Армен Григорян.

– Венька на шофера пошел учиться, а Жирик на пова-ра, - ответил Витька Мотя.

– Во, дает, - засмеялся Изя Каплунский.
– Еще жирнее станет.

– Зря смеешься, - сказал Самуил.
– Нормальная про-фессия.

– А ты, Каплун, чего не пошел на художника учиться?
– в голосе Монгола было сожаление.
– Рисуешь ты здорово!

Он вспомнил, наверно, последний рисунок Каплунско-го. Изя срисовал картину Васнецова "Три богатыря" на лист ватмана, который ему принесла мать. Это была совер-шенно точная увеличенная копия с небольшой открытки.

– Срисовать, это еще не значит уметь рисовать, - отве-тил Каплунский.

– Ничего себе "не уметь", - обиделся за Каплунокого Мотя-старший.
– Заставь меня срисовать дерево, так я мет-лу нарисую.

Мы рассмеялись, представив Мотю с красками и кис-точкой. Пожалуй, у него и метлы не получится.