— Или в ночь… — пробормотала я. Фэрлин едва заметно улыбнулся. — Почему ты не спросил меня?

— А ты бы согласилась? Ну, вот видишь… Я хотел, чтобы ты привыкла ко мне.

— Значит, Эйлин…

— Лишь приманка. И твоя жертва — не жертва, а дар для меня.

— А Бэрин? Какую роль играл во всем Бэрин?

Молчание. Братья взглянули друг на друга над моей головой.

— Скажем… — медленно произнес Фэрлин. — Он желал счастья. Нам обоим.

— Но я не думал, что Фэрлин будет действовать так… Это только доказывает, насколько он потерял свою холодную голову. — Коротко улыбнувшись, Бэрин коснулся моей руки. — Я рад назвать вас сестрой, Инта!

Мы проводили его глазами.

— Я знаю, что все сделал не так, — негромко сказал Фэрлин. — Я все испортил и уже не смел надеяться. Но эта ночь…

Я не решалась взглянуть на него. Что было в эту ночь? Отчаянье? Прощание? Или просто сказка, создаваемая любящими?

— По нашим законам женщина не может быть принуждена выйти замуж насильно. Ты можешь сейчас, здесь, при всех, отказаться от меня, и никто тебя не удержит и не осудит. Но…

Он заставил меня поднять голову.

— Скажи одно. Ты хочешь остаться здесь? Со мной?

Я встретилась с ним взглядом — с тем, кого совсем недавно боялась, ненавидела. Хотела убить. На этот вопрос я могла ответить.

И я ответила:

— Да, мой лорд. Да.

Быть влюбленным в жену собственного брата — что может быть печальней, безрассудней и… безнадежней. А если еще прибавить сюда отвратительные мысли, что, не будь у тебя брата, все могло бы быть совершенно иначе… И это тебе бы была предназначена ее радостная улыбка по возвращении, и лишь тебе бы она дарила ласки ночью — да и днем тоже. И твоего бы ребенка носила под сердцем…

Он возвращался домой в сумерках. Конь, которому словно передались тяжелые мысли всадника, шел медленно, устало разгребая ногами снег. Бэрин, подняв голову, окинул взглядом знакомые с рождения башни. Он теперь надолго покидал замок — то под предлогом проверки пограничных постов, то для охоты, то сопровождая крестьян на ярмарку, словно какой-то простой наемник. Фэрлин ничего не говорил ему и никогда не задавал вопросов, лишь хмурился и отпускал в следующую поездку.

Но не мог же он навсегда уйти из своего родного дома? Тем более что его постоянно тянуло назад, словно на канате…

Конь, всхрапнув, вскинул голову, и Бэрин машинально натянул уздечку. Откуда-то — словно из-под самых копыт Ворона — выскочила лисица. Пустилась прочь, к реке, но так тяжело и медленно, что он легко мог подстрелить ее: зверек был обременен добычей — цыпленком, явно стянутым в замковом птичнике. Рука Бэрина потянулась к арбалету… и опустилась. Пусть хоть кому-то повезет.

Лисица, словно поняв, что ей ничто не угрожает, приостановилась, опустив птичью тушку на снег. Уселась, обернув пушистым хвостом лапы и наблюдая за ним. Бэрину показалось, что она ехидно и довольно улыбается. Он слабо улыбнулся в ответ и вновь направил коня к замку.

Спешиваясь и передавая поводья конюху, вполуха слушал причитания птичницы: мол, и щели-то никакой нет, и собаки не чуют, не лают, а уж которую птицу проклятая лиса душит! Бэрин сочувственно покачал головой, втайне симпатизируя хитрому зверьку. Зима выдалась морозной и снежной, даже косули застревали в глубоких сугробах и замерзали в снежном капкане. Зверью приходилось нелегко, вот оно и жалось к людскому жилью.

Приглаживая влажные от стаявшего снега волосы, он быстро прошел по полутемным коридорам. Знал, что его ждут. Стол накрыт, а за столом сидит…

— Ну вот и ты! — улыбка, протянутая рука. Не устояв перед искушением, он шагнул, сжав ее запястье, прикоснулся губами к нежной теплой коже — помни, не дольше мгновения! — пробормотал:

— Как ты?

— Со мной все прекрасно! Все носятся вокруг меня и квохчут, не дают и шага ступить! Если я и заболею, то только от излишней заботы… — Инта с улыбкой глянула поверх его плеча: — Фэрлин сказал, ты вскоре подъедешь, вот мы и подождали с ужином.

Бэрин отступил, повернулся. Брат, проходя мимо, крепко сжал его плечо, сказал просто:

— Садись, стынет.

Ели молча. Бэрин поглядывал то на Фэрлина, то на невестку. Беременность пошла Инте на пользу. Округлила фигуру, сделала плавными движения, добавила безмятежности и спокойствия взгляду. Казалось, она постоянно здесь и не здесь. Участвуя в разговорах и делах, Инта все время прислушивалась — не только к росту внутри себя, но и к чему-то иному, находящемуся далеко, высоко отсюда. Словно кто-то постоянно нашептывал ей на ухо нечто мудрое и светлое. И даже та улыбка искренней радости, которой она его обычно встречала, тоже была откликом на этот шепот.