А между тем погасшая было луна стала возрождаться в солнце. На черном пологе неба засветился диск, он становился ярче и горячее. Звезды тускнели и пропадали. Фиола прижалась ко мне. Я хотел ее поцеловать, но не знал, принято ли на Веге целоваться. Мне было радостно и без поцелуев.

– День идет, – сказал я. – Рабочий день, Фиола.

– Да, день, – отозвалась она. – И ты уйдешь. Спасибо, что ты был эту ночь со мной, человек Эли.

– И тебе спасибо, Фиола. Ты подарила мне лучшую ночь в жизни.

– Что было в ней лучшим, Эли? То, что я критиковала людей за несовершенство?

– Нет, то, что мы сидели рядом и, разные, чувствовали свое единство.

Она унеслась, звеня и сверкая, в глубину сада, а я поплелся к выходу.

31

Я собирался к Вере, но она сама вызвала меня. У входа в гостиницу вспыхнул видеостолб. Вера сидела за столом. Она казалась усталой.

– Ты не спал сегодня, брат? – спросила она, всматриваясь в меня. – Тебя не было дома.

– Я провел эту ночь с Фиолой в их саду.

– Я тоже не спала. Дурацкая ночь – споры, ссоры… Как бессердечны иные люди!

Я сообразил, что она говорит о Ромеро. Я редко видел Веру такой измученной. Раньше в спорах она воодушевлялась. Дискуссии оживляли, а не подавляли ее. Что-то очень серьезное случилось у них с Ромеро.

– Прими радиационный душ, Вера. И не думай о чужом бессердечии.

– Не думать о бессердечии я не могу. Бессердечие, распространившееся на многие сердца, становится грозной силой. Я вызвала тебя, чтобы освободить на этот день.

Я пошел к Андре. У него сидел Лусин. Я предложил им отправиться на розыски сведений о галактах. Андре собирался готовить зал Галактических Совещаний к своему концерту. Я уверял его, что звездожители отнесутся к симфонии не лучше, чем люди: музыка должна радовать, а не терзать.

– Наш век трагичен! – закричал Андре. – Посмотри на небо – сколько горя! И еще эти чертовы человекообразные с их загадочными врагами! Наши предки могли дикарски радоваться неизвестно чему, а мы обязаны задуматься над смыслом существования.

Он готов был завязать запальчивый спор, но я повернулся к Лусину. Лусина уговорить легче, чем Андре. Он потащил передвижной дешифратор. На улице мы взвалили прибор на воздушную тележку и поехали в гостиницу «Созвездие Орла».

Мысль о том, что надо поискать сведения о галактах у альтаирцев, осенила меня вчера. К тому же я хотел познакомиться с их живописью. В вестибюле мы облачились в скафандры и получили гамма-фонари для высвечивания невидимых жителей Альтаира.

В зале было пусто. Мы светили во все стороны, но никого не обнаружили. В конце зала открывался туннель, и мы прошли сквозь него на рабочую площадку. У меня защемило сердце, когда я увидел раскинувшуюся кругом страну. На темном небе висел синевато-белый шар, имитировавший жестокий Альтаир. Все вокруг разъяренно сверкало. Ни единой травинки не оживляло сожженную почву – до скрежета белый камень, до хруста белый песок, удушливая пыль, вздымавшаяся из-под ног…

– Пейзаж! – сказал я. – Жить не захочешь!

Лусин не изменил себе и тут:

– Неплохо! Здесь жить – искусство. Мастерство. Высокое.

Вскоре нам стали попадаться сооружения альтаирцев – каменные кубы без окон. Мы вошли в один и включили фонари. На стенах вспыхнули люминесцирующие картины. Мы водили по ним невидимыми гамма-лучами – рисунки меняли окраску и интенсивность. Когда мы тушили фонари, картины медленно гасли.

Живопись была странной: одни линии, хаотически переплетенные, резкие, мягкие, извивающиеся, – не штрихи, но контуры. Я вспомнил о математической кривой Пеано, не имевшей ширины и толщины, но заполнявшей любой объем. Линии, какими рисовали альтаирцы, заполняли объем, отчеркивали глубину, изображали воздух и предметы. Я видел все тот же беспощадный пейзаж: неистовое солнце, камни, песок. И всюду были сами альтаирцы – нитеногие, паукообразные, проносящиеся между зданиями.

На одной картине два альтаирца дрались, яростно переплетаясь отростками, сшибаясь туловищами. Художник великолепно передал обуревавшую их злобу, стремительность и энергию движений. Я двигался вдоль одной стены, Лусин вдоль другой. Он вдруг закричал:

– Эли! Скорей! Скорей!

Лусин показывал пальцем на картину. На картине были галакты.

Она тоже была нарисована линиями – ее наполняли лишь контуры. На камне лежал умирающий бородатый галакт в красном плаще и коротких штанах. Одна его рука бессильно откинулась, другая сжимала грудь, глаза умирающего были закрыты, рот перекошен.

Неподалеку стояли трое закованных галактов – на картине отчетливо виднелась цепь, стягивающая их руки, заложенные за спину. И с тем же жутким совершенством, с каким художник передал страдание умирающего, он изобразил молчаливое отчаяние трех пленников. Они не смотрели на нас, головы их были безвольно и покорно опущены… А над ними реяли альтаирцы. Каждая линия их тел кричала, альтаирцы метались, хотели что-то сделать, но не знали – что.

– Где же их враги? – размышлял я. – Очевидно, это не альтаирцы: те сами в ужасе. Никакого намека!