Сколько добавили?

– На вашу помиловку пришел ответ, — сказала начальница спецчасти, выдерживая паузу,— Скоро поедете на посёлок.

Съязвила.- Поднимать сельское хозяйство. Теперь я буду спокойна за продовольственную программу.

Глаза у Колобка стали какими-то отсутствующими, словно он смотрел в себя.

Нашёл в себе силы, чтобы что-то пролепетать.

Начальница взяла со стола белый лист с круглой печатью:

– Прочтите и распишитесь.

У Колобка расплывались буквы, дрожали руки. Он еле нашёл строки-

«…заменить неотбытый срок наказания колонией- поселением». Ниже стояла круглая гербовая печать и подпись.

Колобок вернулся потрясённый. Долго не мог говорить.

Я подначивал.

– Мишаня, скоро значит по водочке загуляешь?

Колобок блаженно щурился.

– Да-ааа!

– Смотри, не убей опять кого, по пьяни!

Через две недели Колобок ушёл этапом в Архангельскую область. Перед тем как проститься, долго тряс мою руку, говорил:

– Лёха, ты человек! Человечище! Освободишься, приезжай в Москву. Сделаю для тебя, всё, что смогу.

Я пришёл в барак. Достал из тумбочки черновик жалобы.

Перечитал. Задумался.

«Боже мой! Какой бред я написал на четырёх тетрадных листках! Такое можно было написать только по обкурке. Наверное только в таком же состоянии это можно было читать. А может быть в этой президентской комиссии по помилованию никто ничего и не читает»?

Как говорили на Древнем Востоке: «Слабосильны верблюды моих недоумений!

Больше Колобка я так и не встретил. Через три года после освобождения, во время застолья его зарезала ножом сожительница.

* * *

И опять наступила весна. На крышах бараков таяли сосульки. Медленно тянулись дни.

В зоне выходной. В клубе готовились к концерту музыканты. Через открытую форточку доносился свежий зоновский шлягер.

Снег, не тая, блестит на тулупах солдатских,

Вышки тихо скрипят на промозглом ветру

А татарин Хасан не устанет болтаться

От стены до стены, ляжет только к утру

На реке Колыме задержались морозы,

На реке Колыме – вечный голод и тиф

На реке Колыме мрут от туберкулёза,

На реке Колыме человек ещё жив** *

Я сижу за столом с толстой рваной книгой. Некоторые страницы из неё вырваны. Это раздражает. Теряется последовательность. Заходит Виталик.

Два дня назад он прошёл комиссию. Через две- три недели будет дома. Я захлопываю книгу, убираю её под подушку. Есть ощущение, что Виталик зашёл неспроста. Так и есть. В рукаве у него папироса.

– Пойдём на воздух!- Мотает он мне головой.

– А Женька?
– Спрашиваю я.

– Я ему оставил. Он ночью сам на сам уделается.

Мы сидим у стены барака. Через решётку локалки вся зона видна, как ладони. Если кто-то из наряда пойдёт в нашу сторону, мы увидим.

На нами повис сладковатый запах конопли.

Виталик задерживает дым в лёгких, потом медленно выпускает из вытянутых губ белое облако. Его уже поволокло на рассуждения

– Смотри Лёха, в природе ведь тоже, как у людей. Апрель- сука, пришёл как хозяин! Всё тут по его. Жарко! Тает. И никуда его не подвинешь, своё возьмёт!

Голуби это черти шкварные, жрут на помойках, всего боятся. Воробьи шпана. Камазовский котяра- шпанюк!

Я затягиваюсь. Меня тут же накрывает мягким одеялом. Как в замедленном кино протягиваю Виталику папиросу.

– Ты только за этим меня позвал, братела?

– Да нет... Благодарю тебя, Лёха, что добазарился с отрядником. Век не забуду!

Я перебиваю.- Ладно, чего ты меня облизываешь. Расскажи, какие у тебя перспективы?

– Пацаны приезжали. Сказали, что устроят меня на Центральный рынок, рубщиком мяса. Неплохое место. Всегда при деньгах и никакого криминала.

– Ну, а с личной жизнью как?- Спрашиваю я.- Где жить будешь?

Это основной вопрос, который стоит перед всеми освобождающимися. Куда? К к кому?

Родители есть далеко не у всех.

За годы отсидок связь с родственниками теряется. Хорошо, если есть взрослые и самостоятельные дети. Если не бросила жена. Если ждут верные друзья, обещавшие поддержать. Помочь с работой.

Свободу ждали. Многие со страхом. Они не знали как им жить за воротами тюрьмы. Дико боялись потеряться. Словно маленькие дети в большом городе.