— Здесь?

— Повсюду. В каждом тонком месте. Всегда, когда есть возможность.

Вера потрясла головой.

— Не хочу вникать во все это! Я устала от сюрреалистических бредней! Привидения, поля, энергетика, хоть сам сатана — хочу быть подальше от этого. Завтра же уеду — радуйтесь! Сниму жилье в Больших Ковшах, продам чертов дом и забуду про эту жуть. Довольны? — с вызовом проговорила она.

— Скажи ты мне это два дня назад, я бы ответила — да, — вздохнула Емельянова. Она смотрела на Веру долгим, тягучим взглядом. — Сейчас все зашло слишком далеко. Ты не сумеешь уехать.

Вера собралась возразить, но тут со стороны Больших Ковшей послышался шум подъезжающей машины. Синяя «семерка», натужно кряхтя, въехала в Корчи и остановилась возле дома Маруси. Из автомобиля с трудом выбралась полная женщина в юбке-марлевке и необъятной цветастой кофте. Подмышками расплылись влажные круги, пыльного цвета волосы замотаны в реденький пучок на затылке. Женщина обернулась, и Вера сразу узнала в ней Анечку, которую встретила в магазине тети Сони. Та тоже узнала Веру и поспешно отвернулась, бегло кивнув Марии Сергеевне.

— Мама, мы приехали, — зычно возвестила она и прибавила чуть тише: — Петр, выходи, чё сидишь?

Ага, стало быть, эта Анечка — та самая плодовитая дочь Маруси, про которую ей рассказывала Ирина Матвеевна. Мысль о том, что старой учительницы больше нет, снова больно ужалила Веру. Она сжала зубы, чтобы опять не расплакаться.

Из «жигуленка» выбрался Петр, лысый и круглоглазый, как лемур. В отличие от жены, мелкий и тощий.

Дверь дома распахнулась, Маруся засеменила навстречу дочери и зятю.

— Что это от тебя лекарством пахнет? Сердце? — в голосе Анечки слышалась неподдельная тревога.

Емельянова с ноткой зависти произнесла:

— Нюрка — хорошая дочь, ничего не скажешь. Любит мать, заботится.

Анечка тем временем бережно вела мать обратно в дом, приговаривая:

— Будешь с нами жить. Тишина и спокой. Хватит, нажилась в этом медвежьем углу. Нечего тебе теперь, — она злобно зыркнула в сторону Веры, — тут делать. Вещи собрала?

Их голоса смолкли, но уже через несколько минут женщины вновь появились на улице. Анечка с мужем принялись сноровисто затаскивать узлы и тюки в багажник, а Маруся заковыляла к Вере и Марии Сергеевне.

— Забирают меня, Мань, — виновато сказала она, одергивая платье.— Нюра говорит, без тебя, мол, назад не поеду.

Старушка опасливо покосилась на Веру и заискивающе посмотрела на Марию Сергеевну. Похоже, она слегка опасалась соседки.

— И правильно! На то она и дочь! — одобрила Емельянова намерение Анечки.

Маруся с облегчением зачастила:

— Они и раньше звали! Нюра говорит, комнату дадим, места много. А мне жалко, Мань! Куры у меня, мебеля, огород. Как бросишь? Хоть плачь!

— Да уж твои «мебеля» не бросить! — ухмыльнулась Емельянова. — Антиквариат! Да и в огороде одна лебеда. Больно ты им занималась!

— Здоровья-то нет, Мань, — робко оправдалась Маруся.

К ним решительным шагом маршировала Анечка. Видимо, она прислушивалась к разговору и спешила вставить свои пять копеек:

— Мам, ну, какой у тебя огород? А у нас с Петром тридцать соток, паши — не хочу! Курей завтра заберем, посадим к нашим. Петр договорился с машиной.

— Спасибо, Нюра.

Маруся глядела на дочь с любовью и нежностью, видя перед собой не толстую неряшливую женщину, а ту Анечку, которую держала на руках еще младенцем, провожала в первый класс, отдавала замуж. Юную, прелестную девчушку, какой она навсегда останется для своей матери.

Петр отнес в машину последний баул и с грохотом захлопнул багажник.

— Выдвигаемся, что ли? Карета подана, — хохотнул он.

— Идем, идем, — отозвалась жена.

— А дом-то запереть? — вскинулась Маруся.

— Что у вас брать-то, мамаша? Кто позарится на ваши табуретки? Нашлись бы добрые люди, мы и сами бы приплатили, только заберите! — не к месту взялся острить Петр.

— Помолчи, — цыкнула Анечка, — садись в машину, не мороси.

— Эх, мать честная, — поморщился Петр, но ослушаться не посмел.

— Пошли, мама. До свидания, Марь Сергевна.

Они двинулись к машине. Внезапно Анечка остановилась, будто передумала, и обернулась. Видимо, ей давно не терпелось высказаться.

— Довольна? Сколько народу перемерло! Ишь, выставилась! Люди с насиженных мест снимаются, а ей все нипочем! Бессовестная... — расходилась она, но старуха Емельянова осадила: