Когда Клаудио открыл дверцы кареты, сердце мое дрогнуло. «Леонардо пойман, — мелькнула у меня паническая мысль. — Франческо обо всем знает. Он привез меня сюда на допрос…» Но я и виду не подала, что в моей душе царит смятение. Я оперлась на руку Клаудио и с непроницаемым лицом ступила на мостовую. На секунду вспомнила о кинжале Дзалуммы, оставшемся дома под матрасом.

Вслед за мной из кареты вышел Франческо и крепко взял меня за локоть. Мы направились к дверям тюрьмы, и, пока шли, я разглядела ожидавшие поблизости фургоны — пять штук, за ними присматривало несколько человек, одетых во все черное. Какой-то звук заставил меня повернуть голову, и, приглядевшись, я увидела, что на козлах одного из фургонов сидит женщина под черным покрывалом и так душераздирающе всхлипывает, что если бы не возница, удерживавший ее на месте, она давно бы свалилась вниз.

Мы вошли внутрь. Я ожидала, что меня сейчас отведут в камеру или какое-нибудь помещение, где будут сидеть приоры-обвинители. Вооруженные стражники внимательно посмотрели на нас. Мы пересекли вестибюль, а затем вышли в просторный внутренний двор. В каждом из углов стоял большой столб из того же тусклого коричневого камня, что и само здание; к каждому из этих столбов были прикреплены черные железные кольца, и в каждом кольце горело по факелу, отбрасывавшему мигающий оранжевый свет.

У дальней стены с балкона спускалась крутая лестница, у подножия которой стояла широкая, недавно выстроенная платформа. Сверху по платформе разбросали пучки соломы. Сквозь запахи свежеструганной древесины и соломы пробивались миазмы человеческих нечистот.

Мы с Франческо были не одни. Тут же присутствовали и другие высокопоставленные «плаксы»: семеро взмокших приоров в алых туниках, кучка советников и все члены Коллегии восьми. На их фоне особо выделялся гонфалоньер Франческо Валори, который служил уже третий срок на этом посту; худой старик с жестким взглядом и волнистой серебряной шевелюрой, Валори уже давно во всеуслышание требовал крови обвиненных «серых». Он привел с собой молодую жену, хорошенькое создание с золотыми кудряшками. Мы молча обменялись кивками вместо приветствия и присоединились к толпе, собравшейся перед низкой платформой. Я невольно вздохнула с облегчением. По крайней мере, сейчас я находилась здесь в качестве свидетеля, а не пленницы.

Собравшиеся перешептывались друг с другом, но все сразу замолкли, когда на эшафот поднялся человек: это был палач с топором в руке. За ним появился еще один человек, поставивший на солому деревянную выщербленную колоду.

«Нет», — прошептала я себе. Я вспомнила, что говорил отец о «серых»; тогда мне не захотелось ему поверить. Но если бы я все-таки нашла способ повидаться с Леонардо, удалось бы мне все это предотвратить?

Франческо наклонил ко мне голову, показывая, что не расслышал, и, ожидая, что я повторю свои слова, но я промолчала. Как и остальные, я смотрела на эшафот, палача, солому.

Сначала зазвенели цепи, затем на балконе появились обвиняемые, с двух сторон охраняемые стражниками с длинными мечами.

Первым шел Бернардо дель Неро. Раньше это был величавый седовласый старец с большими серьезными глазами и прямым крупным носом. Теперь лицо его так распухло, что глаза почти не открывались, а нос был свернут на сторону, в корке черной крови и разбух до невероятных размеров. Пленник больше не мог держаться прямо и тяжело опирался на своего мучителя, спускаясь по лестнице нетвердым шагом. Всех обвиняемых заставили сбросить обувь и встретить смерть босиком.

Молодого Лоренцо Торнабуони я вообще не узнала: ему раздробили переносицу, разбухшее лицо было все в синяках, и он вообще уже не видел, поэтому пришлось сводить его с лестницы. Далее шли трое оставшихся пленников: Николо Ридольфи, Джанноццо Пуччи, Джованни Камби — все сломленные, покорные. Видимо, никто из осужденных на казнь не обратил внимания на людей, собравшихся поглазеть на них.

Когда, наконец, они выстроились на эшафоте, гонфалоньер зачитал обвинения и приговор: шпионаж и предательство, смерть через обезглавливание.

Бернардо дель Неро даровалась милость умереть первым. Палач попросил у него прощения и получил его, произнесенное дрожащим голосом, заплетающимся языком. Потом Бернардо покосился на нашу маленькую ассамблею и сказал:

— Да простит и вас Господь тоже.

Он был слишком слаб, чтобы опуститься на колени без посторонней помощи. Охранник помог ему, как следует устроить голову в углублении окровавленной колоды.

— С одного раза, — попросил он, когда палач занес топор.

Мне было наплевать, сможет ли гордиться мною Франческо или нет. Я отвернулась, зажмурилась, но тут же невольно снова открыла глаза, перепуганная единым вздохом толпы. Краем глаза я заметила, как коленопреклоненное тело Бернардо повалилось набок, как из шеи мощной струей брызнула кровь, как охранник подобрал с соломы что-то круглое и красное.

И вдруг я кое-что вспомнила. Я вспомнила тот день многолетней давности в церкви Сан-Марко, когда моя мама в ужасе уставилась на Савонаролу, стоявшего за кафедрой. Я вспомнила ее крик: «Пламя поглотит его, отрезав от тела руки и ноги, и те провалятся прямо в ад! Его свергнут пятеро обезглавленных!»

Пятеро обезглавленных.

Я отпрянула назад, наступив на ногу какому-то приору. Франческо поймал меня за руку и удержал на месте.

— Нервы, — прошептал он пострадавшему. — Простите ее, это всего лишь нервы. Она молода и не привыкла к подобным вещам. Сейчас придет в себя.