И тогда я осознала, что буду кающимся грешником, разжигаемым личными, а не политическими страстями. Тем самым, кто нанесет первым удар.

Я часто думала о Леонардо. В те дни я плакала по многим причинам, одной из них было чувство вины из-за того, что я предала этого человека. Изабелла исчезла из дома, а Елена больше о ней никогда не заговаривала. Я надеялась, что девушке удалось убежать и предупредить Салаи и его хозяина. Мне оставалось только надеяться, что они покинули церковь Пресвятой Аннунциаты задолго до прихода людей Сальваторе.

Я вспоминала последние слова художника. «Джулиано де Медичи не был вам отцом. Ваш отец — я». А еще он когда-то сказал: «Лиза, я люблю вас». Его тон тогда напомнил мне кого-то другого, кто произносил то же самое в далеком прошлом, но мне пришлось потратить довольно много времени, прежде чем я вспомнила, кто это был.

Лоренцо де Медичи уже умирал, когда я спросила его, почему он был ко мне так добр. «Потому что я люблю вас, дитя мое». Наверное, он верил, что приходится мне дядей? Или Леонардо все-таки сказал неправду?

Я взяла в руку маленькое зеркальце и уставилась в него. Я солгала Леонардо, когда однажды сказала, что не часто смотрю на свое отражение. Стоило мне узнать о мамином романе с Джулиано, как я прилежно изучала собственное лицо, выискивая хотя бы намек на сходство с улыбающимся молодым человеком, который позировал Леонардо для терракотового бюста. Я ни разу не увидела его в зеркале.

Теперь, когда я смотрелась в зеркало, на меня оттуда глядел Леонардо, измученный и большеглазый.

Двадцать третьего мая, накануне того дня, когда Джулиано должен был прийти ко мне в собор, я проснулась поздно. Ночь я провела беспокойную, все время прислушивалась к плачу Маттео внизу; я тоже проплакала почти до самого рассвета и только потом забылась тяжелым глубоким сном.

Поднявшись, я прошла на балкон и, сощурившись, взглянула на солнце. С удивлением обнаружила, что оно уже слегка клонится к западу — значит, перевалило за полдень. Небо было на редкость синим и безоблачным — только на востоке поднималась длинная струйка черного дыма.

Я уставилась на нее как зачарованная, но тут пришла Елена. Я вернулась в комнату, как раз когда она ставила на стол поднос с хлебом и фруктами. Служанка подняла на меня глаза и выпрямилась. Лицо ее было мрачным.

— Значит, вы уже видели дым.

— Да, — не сразу ответила я, все еще в полусне. — Это…

— Савонарола, — подтвердила она мою догадку.

— Выходит, его сожгли. — Последние несколько недель, после того как я узнала об аресте Савонаролы, до меня не доходило вообще никаких новостей, но, увидев дым, я сразу все поняла.

— Сначала его повесили, — грустно сказала служанка. — На площади, в том самом месте, где когда-то устраивали Костер тщеславия и Испытание огнем. Я пошла туда сегодня утром. Мессер Франческо всем нам велел пойти.

— Он что-нибудь говорил?

— Фра Джироламо? Нет, ни слова. На нем была только шерстяная нижняя рубаха. Жуткое зрелище. Для костра устроили круглые подмостки, навалили на них хвороста, а в центр воткнули деревянный столб, такой высокий, что пришлось сколачивать длинную лестницу, чтобы на него вскарабкаться. Палач поднял его на самый верх и накинул петлю на шею. Он еще подергался немного, не сразу умер. Потом подпалили хворост. Какой-то дурак заранее подложил туда шутихи, и поначалу все перепугались. Перед казнью на монахов надели цепи, чтобы они не сразу упали в костер, когда сгорят веревочные петли, а поджаривались медленно. Синьория хотела устроить зрелище. — Елену передернуло. — Монахи начали обугливаться, и тут какой-то хулиган швырнул в один из трупов камень, и из него вылились внутренности кровавым потоком… В конце концов, пламя сильно разгорелось и заполыхало так высоко, что трупы насквозь прожарились и у них начали отваливаться руки и ноги… Я на секунду закрыла глаза.

— Да, — с трудом выговорила я, — да, конечно. — Я взглянула на Елену. — Ты сказала «монахи»… Значит, казнили не одного, а нескольких?

— Да. Здоровый такой монах, тот самый, который затеял Испытание огнем… Как его звали? Доменико. С ним умер фра Доменико.

— Спасибо, — сказала я. — Теперь я позавтракаю. Когда буду, готова одеться, я тебя позову.

Служанка ушла. Я не стала есть, а прошла на балкон, уселась на солнце и долго смотрела на дым, поднимавшийся к небу. Наверное, когда со сцены ушел Савонарола, фра Доменико стал обузой для Сальваторе и Франческо.

Дзалумма была бы довольна.

На следующее утро, когда Елена пришла меня одевать, она принесла с собой маленький бархатный кисет. Раскрыв его на столе, она вытряхнула сапфировое ожерелье и усыпанную бриллиантами сеточку для волос, которая была на мне в тот день, когда я выходила замуж за Франческо.

Этих вещей не было в моем сундуке. На второй день своего заточения, я открыла крышку и обнаружила, что все мои драгоценности пропали, а ведь я рассчитывала с их помощью подкупить Елену и убежать с Маттео.