Дзалумме не удалось услышать весь разговор между отцом и Джулиано, но она узнала достаточно: отец отверг предложенные ему земли и десять тысяч флоринов. Когда Джулиано поинтересовался, какое предложение будет принято и чем он может доказать искренность своих намерений, отец ответил:

— Знаете, мессер Джулиано, я ведь последователь фра Джироламо.

— Знаю, — кивнул Джулиано.

— Тогда вы понимаете причины отказа, и почему я никогда не изменю своего мнения по этому вопросу. — С этими словами отец поднялся и объявил, что разговор окончен.

— Но, — призналась мне Дзалумма, — я видела глаза мессера Джулиано, видела, как он стиснул зубы. Он совсем как его дядя. Он ни за что не сдастся, ни за что.

Всю весну и лето во мне жила надежда. Я была уверена, что снова получу от Джулиано весточку.

Эта уверенность была такой сильной, что, когда троюродные братья Пьеро, жаждущие получить награду от Франции, состряпали заговор против правителя Флоренции, я сказала себе, что это самое худшее, что только может случиться. Когда Пьеро, решивший избежать ошибки отца, жестоко расправившегося с семейством Пацци, заточил заговорщиков под домашний арест, чтобы утихомирились все клеветники, я испытала огромное облегчение. Ему удалось избежать кризиса — значит, люди теперь перестанут критиковать каждый шаг Пьеро.

Но Флоренция отличалась пугающим непостоянством. В конце концов, именно этот город когда-то изгнал и Петрарку и Данте, а затем объявил их своими величайшими сыновьями. Пьеро заклеймили как никчемного слабака.

В компании отца и графа Пико, который с каждым днем таял как свеча, я слушала пасхальную проповедь Савонаролы. В ней он заявил, что передал слова Всевышнего, как мог, и что эта проповедь будет последней, пока Господь вновь не призовет его подняться на кафедру. Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы удержать радостную улыбку.

— Спешите укрыться в ковчеге Господа, — вещал проповедник. — Ной приглашает вас сегодня, двери открыты нараспашку, но наступит час, когда они закроются, и многие пожалеют, что сразу не вошли.

Я не собиралась ни входить куда-то, ни сожалеть. Я ликовала, что наконец-то избавилась от безумных заявлений фра Джироламо. По-прежнему дважды в день я посещала мессу в сопровождении Дзалуммы и отца, но, к счастью, без елейного Пико. Мы ходили в церковь Санто-Спирито, где была похоронена моя мать, где воспоминания о ней дарили мне покой, где Всевышний был справедливым и любящим божеством, более заинтересованным в спасении душ и утешении болящих, чем в наказании грешников.

Мне не нужен был Бог, чтобы мучиться, мое собственное сердце доставляло мучения. Однажды вечером после ужина, запершись у себя в комнате, я взяла в руку перо матери и написала одну-единственную строку. Подписав послание, я тщательно сложила бумагу и запечатала красным воском. После этого протянула письмо Дзалумме.

Она стояла, сложив руки на груди. Вид у нее был устрашающий. Непослушные черные локоны, обрамлявшие пышным ореолом лицо, отбрасывали при свете свечи зловещую тень.

— Теперь все гораздо сложнее, — сказала она. — Твой отец глаз с меня не спускает.

— Значит, во дворец Медичи может пойти кто-то другой. Мне все равно, как ты передашь письмо. Просто передай.

— Сначала ты должна сказать мне, что в нем. Будь на ее месте другая рабыня, а не Дзалумма, которая так заботливо ухаживала за моей мамой во время ее болезни и стояла рядом со мною у ее смертного одра, я бы сразу напомнила ей, что она проявляет непростительно опасную для рабыни дерзость. Но я лишь покорно вздохнула и произнесла те несколько слов, из-за которых не спала уже много ночей.

— Дай только знак — и я приду к тебе.

Это было не просто скандально, это было чудовищно. Без отцовского согласия не мог состояться ни один настоящий брак. Я рисковала заслужить неодобрение не только всего общества, но и самого Джулиано.

Я сидела и настороженно ждала отповеди.

Ее не последовало. Дзалумма долго смотрела на меня, а потом тихо, но весьма решительно заявила:

— Само собой разумеется, я пойду с тобой.

Потом она взяла письмо и сунула его за пазуху. Я потянулась и пожала ее руку. Мы не улыбались, слишком серьезным делом оказался наш заговор. Если отец впоследствии откажется признать мой совершившийся брак, то я буду считаться просто любовницей.

«Моя дорогая Лиза!

Твое письмо так тронуло меня, что я заплакал. То, что ты ради меня готова пойти на риск вызвать у окружающих неодобрение, заставляет меня стремиться стать мужчиной, достойным тебя.

Но я не могу позволить тебе прийти ко мне сейчас.

Не думай ни одной секунды, что я когда-нибудь откажусь от тебя или нашей любви. Все мои мысли только о тебе. Но ты должна сознавать, что даже простое письмо ко мне ставит тебя под угрозу. И это волнует меня больше, чем разлука, которую мы вы нуждены терпеть.