– Не строй из себя идиота, Джордж! – рявкнул Локвуд так, что мы с Джорджем подпрыгнули. – Не причинит вреда? Это зеркало убивает людей!

– Но меня-то оно не убило, – возразил Джордж. – Да-да, знаю, я заглянул в него всего на какую-то секунду. Но может быть, есть способ, позволяющий смотреть в него без опаски.

– Это тебе Джоплин сказал? Чушь собачья! Твой Джоплин – чудак чокнутый, и ты сам не лучше его, если повторяешь за ним всякие бредни. Нет, как только мы завладеем зеркалом, немедленно передадим его Барнсу. И точка. Понятно?

– Да, – вздохнул Джордж, закатывая глаза.

– И еще. Что ты ему наговорил о том, что мы собираемся предпринять сегодня ночью?

– Ничего. – Лицо Джорджа при этом, как всегда, было бесстрастным, но на щеках появились маленькие красные пятна. – Ничего я ему не говорил.

– Хочу надеяться, – сказал Локвуд, пристально глядя на него. – Ладно, проехали-забыли. Пора собираться в поход, дел масса.

Дел действительно было невпроворот. Следующие несколько часов ушли у нас на подготовку двух совершенно разных, но состыкованных по времени экспедиций. Прежде всего мы собрали свои дорожные сумки, набили их магниевыми вспышками, уложили рабочую одежду и башмаки. Затем Локвуд с Джорджем, аккуратно избегая внимательных глаз слонявшейся по Портленд-Роу Кэт Годвин, унесли эти мешки и возвратились домой только к вечеру. Тем временем я отполировала наши лучшие рапиры, а затем целую вечность провела возле зеркала, примеряя перед ним туфли и платья. Честно говоря, все они были, на мой взгляд, так себе, но в конце концов я выбрала одно из них – темно-синее, до колена, с круглым вырезом. Да, мои руки в нем выглядели жирными, ноги слишком большими, и мне не нравилось, как оно сидит на животе, однако остальные платья были еще хуже. Кроме того, у синего платья был дополнительный плюс – матерчатый пояс, к которому можно прицепить рапиру.

Оказалось, что не я одна не в восторге от моего наряда. Кто-то сдернул закрывавшую призрак-банку ткань, и в ней вновь материализовалось лицо призрака. Когда я проходила мимо стола, на котором стояла банка, на призрачном лице появлялось выражение ужаса, смешанного с отвращением.

Как я уже говорила, Джордж с Локвудом возвратились домой ближе к вечеру. Мы перекусили, затем пошли переодеваться. К моему удивлению, Джорджу удалось отыскать в своих завалах смокинг. Пускай он топорщился под мышками и оттопыривался на заду, пускай казалось, что эта вещь прежде принадлежала орангутангу – все равно это был смокинг, черт побери. Локвуд вышел из своей спальни тоже в смокинге – щеголеватом, отлично сшитом. Под смокингом виднелась белоснежная рубашка и черный галстук. Волосы Локвуда были тщательно зачесаны назад, на боку сверкала подвешенная на серебряной цепочке рапира. Красавец.

– Люси, ты выглядишь просто прелестно, – сказал Локвуд. – Джордж, ты тоже, прими мои поздравления. У меня для тебя кое-что есть, Люси. Думаю, эта вещица вполне подойдет к твоему потрясающему платью. – Он взял мою руку и вложил в нее ожерелье из серебряных колечек, к которым был подвешен кулон с небольшим бриллиантом. Очень красивое ожерелье.

– Что? – уставилась я на него. – Где ты это взял?

– Не важно. Полагаю, надев это ожерелье, ты станешь чаще держать язык за зубами – так будет элегантнее. О, я слышу, такси подъехало. Пора идти.

Фиттис Хаус, штаб-квартира прославленного агентства «Фиттис», стоит на Стрэнде, совсем неподалеку от Трафальгарской площади. Мы подъехали к нему в восемь часов вечера с минутами. По случаю приема часть улицы для обычного транспорта была перекрыта. Начиная от станции метро «Чаринг-Кросс» толпились зеваки, разглядывали подъезжающих гостей.

У мраморного входа по обеим сторонам дверей в жаровнях дымилась сушеная лаванда. Со стен свисали огромные, высотой в два этажа, баннеры. На каждом из них был изображен вставший на дыбы единорог, держащий в передних копытах Светильник истины. Под фигурой единорога серебром было гордо выведено: «50 лет».

Тротуар – от бордюра мостовой до самых входных дверей – был покрыт пурпурным ковром из свежей лаванды. Вдоль лавандовой дорожки тянулись канаты, отгораживающие приехавших гостей от толпы журналистов, фотографов, любителей автографов и телевизионщиков с их камерами и бесчисленными проводами. В центре Стрэнда столпилось маленькое стадо лимузинов, готовящихся высадить своих пассажиров.

Среди лимузинов, как бедный родственник, ползло наше такси, утопая в сизых облаках выхлопных газов. Локвуд негромко выругался себе под нос и сказал:

– Так и знал, что лучше было ехать на метро. Ну ладно, что теперь говорить. Надеюсь, ты не забыл заправить рубашку в штаны, Джордж?

– Можешь не волноваться. Даже зубы почистил.

– Бог мой, это успех! Ну все, приехали. Прошу всех следить за собой.

Мы вышли из такси и сразу ослепли от вспышек и оглохли от щелканья затворов. Правда, длилось это недолго – никому из фотографов мы были не известны. Мы пожали несколько протянутых рук, дали несколько автографов и под яркими лучами юпитеров прошли между дымящимися жаровнями, поднялись по мраморным ступеням крыльца, предъявили наше приглашение швейцару в серой униформе, и тот пропустил нас внутрь.

В первый, и единственный раз, я была в фойе Фиттис Хаус год назад, когда приходила на собеседование, на котором провалилась. Я хорошо помнила освещенные мягким золотистым светом стенные панели, низкие темные диваны и столики с лежащими на них рекламными проспектами агентства. Мне помнились также специфический запах лавандовой мастики для пола и какая-то особенная атмосфера этого легендарного места. В тот раз меня не пустили дальше стойки администратора. Здесь же, в этом фойе, я долго сидела после того, как получила отказ. Привалилась, никому не нужная и плачущая, под железным бюстом Мариссы Фиттис. Тот бюст, кстати, до сих пор стоял в своей стенной нише – железная Марисса со строгим лицом школьной директрисы наблюдала за улыбающимися юными сотрудниками агентства «Фиттис», которые проводили нас мимо стойки и дальше, по гулкому мраморному полу, вдоль висящих на стене потемневших от времени картин.