– Знаешь, что я подумала, глядя на него? – тихо спросила она, и Блэйн покачал головой, наклонившись ближе, чтобы услышать.

– Я подумала о Берлине, – сказала Сантэн, и он на мгновение был озадачен. Потом понял.

Берлин-1936. Олимпийские игры[25]. Блэйн рассмеялся. Должно быть, она шутит. От юниорской лиги до старшей далеко, как до луны и звезд. Потом он увидел ее лицо и перестал смеяться.

– Ты серьезно?

Он смотрел на Сантэн.

– Конечно, я не смогу содержать его пони. Но дед любит смотреть, как он играет. Он поможет, а если понадобится совет и одобрение лучшего игрока…

Она коротко пожала плечами, и это дало Блэйну возможность опомниться от изумления.

– Ты не перестаешь удивлять меня. Есть ли что-нибудь, чего ты не можешь получить? – Тут он неожиданно увидел хитрый, алчный блеск ее глаз и торопливо продолжил: – Снимаю вопрос, мадам.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, отбросив всякое притворство, и любой бы понял – тут взаимная любовь. Затем Сантэн отвела взгляд.

– О тебе спрашивал генерал Сматс. – Она со своей обескураживающей небрежностью опять изменила направление разговора. – Мы сидим под дубами за трибуной. Почему бы вам с женой не присоединиться к нам?

Она отвернулась, и толпа гостей расступилась перед ней.

Блэйн медленно катил кресло Изабеллы по ровной лужайке травы кикуйю к кружку под дубами. Погода благоприятствовала затее Сантэн; небо было голубым, как яйцо цапли, и лишь серебристое облачко упрямо висело на вершиной Мюзенберга да еще один густой слой навис над массивом Столовой горы – облако, известное как «скатерть».

Конечно, было ветрено. В декабре всегда ветрено, но Вельтевреден был расположен в защищенном от ветра углу долины Констанция; пролетая в вышине, юго-восточный ветер ерошит верхние листья дубов, но едва касается женских юбок, зато смягчает жару, которая иначе была бы удушающей, и делает воздух здоровым, оправдывая свое прозвище «капский лекарь».

Увидев приближавшегося Блэйна, Сантэн взмахом руки остановила официанта в белой ливрее, своей рукой налила шампанского и подала Изабелле.

– Спасибо, нет, – вежливо отказалась Изабелла, и на мгновение Сантэн растерялась, стоя с бокалом в руке возле инвалидного кресла.

На помощь ей пришел Блэйн.

– Если это не покажется попрошайничеством…

Он взял бокал, и Сантэн благодарно улыбнулась ему, а остальные гости расступились, освобождая место для кресла, и президент банка «Стандарт», сидящий рядом с Сантэн, возобновил свой прерванный монолог.

– Этот тип Гувер со своей проклятой политикой интервенционизма не только разрушил экономику Соединенных Штатов, но заодно уничтожил и нас. Если бы он не вмешивался, мы бы уже вышли из депрессии, а что у нас вместо этого? В этом году обанкротились свыше пяти тысяч американских банков, безработных больше двадцати восьми миллионов, торговля с Европой в упадке, валюта всего мира обесценивается. Одну за другой он заставляет страны отказаться от золотого стандарта[26], даже Британия уступила. Мы в числе очень немногих стран оказались способны сохранить золотой стандарт, и поверьте мне, это начинает оборачиваться для нас бедой. Это делает южно-африканский фунт дорогим, а наш экспорт невыгодным, добыча золота обходится все дороже, и один Бог знает, как долго мы сможем продержаться. – Он через стол посмотрел на генерала Сматса. – Как по-вашему, оу баас, сколько еще мы сможем поддерживать золотой стандарт?

Оу баас засмеялся, его козлиная бородка затряслась, а голубые глаза сверкнули.

– Мой дорогой Альфред, не стоит меня спрашивать. Я не экономист, я ботаник.

Смех его оказался заразительным: все знали, что это один из самых мощных умов в любой области, какие развились в бурном двадцатом столетии; что он советовал Герцогу последовать примеру Британии, когда та отказалась от золотого стандарта; что в последнее посещение Оксфорда он обедал с Джоном Мейнардом Кейнсом, выдающимся экономистом; что они регулярно переписываются.

– Тогда вместо того чтобы разговаривать о золоте, вы должны взглянуть на мои розы, – распорядилась Сантэн. Она чувствовала настроение гостей и поняла, что такое сложное и трудное обсуждение рождает общую неловкость. День за днем им приходится жить в неприятной реальности мира, стоящего на краю финансовой катастрофы, и они с облегчением уходят от этого.

Разговор потек легкий и тривиальный, но искрящийся у поверхности, как шампанское в бокале на длинной ножке. Сантэн дирижировала этим легким разговором и смехом, но под ними ощущалась неизбежность катастрофы, постоянное осознание того, что все заканчивается, что эта жизнь нереальна, как сон, что это последнее эхо прошлого и ее несет в будущее, полное угроз и неуверенности, будущее, над которым у нее нет власти.

Блэйн поглядел за ее плечо и негромко захлопал. Остальные гости присоединились к снисходительным аплодисментам.

– Приветствуем героя-завоевателя! – рассмеялся кто-то, и Сантэн быстро повернулась. За нею стоял Шаса, во фланелевых брюках, в блейзере и со следами расчески во влажных после душа волосах. Он улыбался с необходимым оттенком скромности.

– Ах, chеri, я так горжусь тобой!

Сантэн вскочила и порывисто поцеловала сына, заставив его покраснеть от подлинного замешательства.