«И была еще подлость, клевета, злость, нужда... Были Дорофеев, Татауров, Чугреев, Палей... И где это все? Осталось только вот это. Вот это! Земля родная, горы, моря...»

— Что мы увозим за душой, Петрович? — спросила Ася. И сама же ответила: — Только любовь ко всему этому! — Она широко повела рукой. — А может быть, мы нашли мало?

— Вы нашли все, — ответил Петрович. Лицо его смутно проступало сквозь клубы табачного дыма, пронизанного луной. — Это самый яркий маяк, к которому вы приплыли!

Ася поднялась.

— Вот и все. Я попрощалась. Идемте, Петрович. Я вас никогда не забуду.

— Для меня молодые — костер. Я греюсь около них, — проговорил Петрович.

— Спасибо вам, — сказала Ася.

— За что?

— За все хорошее, что мы узнали в ваших палатках, на ваших трудных дорогах.

Ася доверчиво положила руку на его жесткое, худое плечо.

В стороне пересохшего ключа, среди гари звучно и долго трещали сучья, должно быть, от кого-то убегал огромный сохатый.

Остановились у лесного озерка. На середине его дрожала крупная, голубая звезда. Ася удивленно сказала:

— А ведь сейчас на какой-нибудь планете в ее чистых озерах трепещет звездой наша Земля!

А утром сестры со всеми простились. И всем было жалко, что они уезжали.

— Бросили бы, девчата, здесь свой якорь, — кричал Комар. — Мы бы вам женихов добрых подыскали!

— Ничего, пускай в своей долине зверуют, — рассудительно заметил Бянкин, поглаживая лысину. — Сохатому нужен осинник в низинах, кабарге — лишайник в сиверах.

Максимовна сунула им узелок с теплыми лепешками.

Посохов пожал их руки холодными и твердыми, как бронза, пальцами и пророкотал:

— Смелость города берет!

Петрович отечески нежно посмотрел сестрам в глаза, обнял поочередно, сунул Славке в кармашек листок.

— Мой адрес. Нужен буду — напишите. Всегда выручу.

И почувствовал он: с этими девушками что-то уходило милое, неповторимое.

Сестры стояли растроганные.

«Встречу ли еще таких людей? — подумала Ася. — Что-то меня ждет?»

— Уезжаю ненадолго! — крикнула Славка. И вдруг заплакала. Перед ее глазами возникла одинокая, пустая лодка. Она плывет и днями и ночами, кружится без руля, натыкается на коряги, на подмытые деревья, на островки. Зацепится за корягу, постоит, точно поджидая гребца, медленно развернется и опять поплывет, глухо ударяясь смоляным днищем о камни на перекатах, о затонувший колодник...

Славка тихо пошла к машине.

Ася перехватила тяжелый взгляд Космача и остановилась. Ей стало жаль парня. Захотелось как-то утешить его, оправдаться перед ним, точно она в чем-то была виновата. Но она не знала, что и как ей говорить. А не поговорить на прощанье с человеком, который любит, казалось ей просто бесчеловечным.

— Вот, Алеша, мы и уезжаем, — сказала она первую попавшуюся фразу и нервно хрустнула пальцами. Космач молчал, медленно обрывая с ветки листья.

— И работали и жили мы все неплохо, дружно, — продолжала смущенно Ася. — Мы со Славкой всегда будем с удовольствием вспоминать всех вас.

— Ну, чего уж там вспоминать нас, — возразил Космач. — Ничего стоящего мы не сказали, не сделали.

Оборванные листья падали на сапоги.

— Нет, почему же, мы так не думаем, — ответила Ася. — Я буду вспоминать тебя, — как бы извиняясь добавила она.

— Не нужно меня вспоминать, — зло проговорил Космач. — Таких, как я, стараются забыть. Подачек мне не нужно.

— Что ты, Алексей, да разве я... — Ася покраснела и в досаде подумала: «Нет, я еще не умею обращаться с людьми... Вот обидела...»

— Ничего мне не нужно, — резко и гордо продолжал Космач. Он зелеными ремешками сдирал с прута кожицу. — Я ничего тебе не говорил и ничего не просил. А то, что у Космача бултыхается в грудной клетке, то Космачу и останется. И не нужно ему капать валерьянку.

Асе понравилась его гордость.

— Извини, если чем обидела. Не поминай лихом.

Космач со свистом рассек воздух белым, скользким прутиком, стегнул по сапогу.

— Не вспоминай и ты меня недобрым словом. Счастливо доехать!

И он пошел небрежной, беспечной походкой...

Грузинцев, с рюкзаком за спиной, с молотком в руке, стоял около машины на плоском камне и курил трубку. Ветер шевелил его бороду. Колеса грузовика утонули в траве, в синих колокольчиках. В бору звонко дробил дятел. Тихо, прибойно шумели сосны. Пахло разопревшей травой и жимолостью.