— Пошел вон, я тебе говорю. А завтра, к полудню, уже чтоб полностью, и по форме — был у меня тут. Будет серьезный разговор с тобой, Йохан с Севера. Ступай.

— Есть, вашбродь! — как мог четко отмахнул, попытался сделать кругом, и снова чуть не упал, но удержался, и побыстрее вышел. Ну его к чорту, спьяну еще нарваться не мешало. Разговор у него, блять. Да пошел он…

До вечера успел отыскать свою винтовку и сумку с гранатами, и поругаться с сморщенным ефрейтором насчет формы. Нет уж, нахрен — если я буду на фоне прочих щеголять серой формой, то стану первой мишенью. Просто потому что проще выбрать. Старик все же записал на меня комплект формы, обещав хранить в обозе. А вот револьвера мне, оказывается, не положено — только сержантам, а я пока еще вообще рядовой. Да и не больно-то и хотелось. Я бы и винтовку сдал в обоз, раздобыл бы чего получше из трофеев. Но пока не стал слишком уж зарываться. Заполнили мы с писарем несколько бумажек — ну а как иначе. И плевать, что завтра все переоформлять заново придется, как капитан оформит меня в должность… Слух конечно уже прошел, пялятся на меня все, по — разному. Борова опять же встретил, тот винтовки чистит — все оружие наше собрали, что смогли. Народу совсем мало осталось, по сути, и не рота, а взвод. Пришибленные все малость, тем более что те, кто в строю остался — они так и остались штрафниками, хотя и вместе со всеми воевали. Но тут дело такое, против судьбы не попрешь. Радует только то, что бои, по крайней мере здесь, и сейчас, закончились. Не похоже, чтобы вот прямо сейчас рванулись вперед, даже подошедшая пехота почему-то встала лагерем, причем не в казематах, а палатками, да еще на валашском склоне, выпустив впереди себя секреты и егерей рыскать. Драгуны тоже приводили себя в порядок, потери у них серьезные. И что самое интересное — союзные длинные пушки снялись и куда-то ушли, в тыл. Минометы, правда, остались, да и захваченные орудия драгуны себе приняли, вместо разбитых. Саперы и часть ополченцев осваивали укрепления. А вот у нас как-то непонятно что. Капитан бухает, взводные, пораненные, в компании штурмовика — тем же заняты. Указаний нет, боеспособность нашей 'роты' околонулевая, состояние пришибленное. Плюнул я на все это, ближе к вечеру отожрался тройной порцией чечевичного супа с салом, и завалился дрыхнуть. А все сапоги — с утра на свежую голову.

Самочувствие на утро было вполне себе, позавтракал отменно, однако до полудня являться к ротному не спешил. Пусть проспится и опохмелится, в себя придет. А пока — шатаюсь по укреплению, грею ухо, пытаюсь понять текущий момент. Выходит плохо — штрафники наши при виде меня замолкают, драгуны некоторые тоже косятся. Саперы вот, они знай себе треплются — они, походу, из новеньких, и форма Союза на них, песчанка. Из разговоров получалось, что укрепления спешно готовят к обороне, причем в большей степени союзные саперы, инженеры, да и в гарнизон добавляют союзных солдат. Что неудивительно, тамошние привыкли играть от обороны, и в этом волокут изрядно. Так, по — настоящему воевать — это вряд ли, а вот сидеть за стенами и отбиваться — это да. Швейцария, вроде того. Ну и флот могучий способствует принуждению к уважению вдоль линии побережья. Так что вполне логично, что тут именно они окопаются. Говорили о подходе пары тяжелых гаубиц — выходило, что стационарные, обсуждали, кому же придется под них основания ладить, а потом оборудовать вокруг позиции. Если и впрямь притащат что-то шестидюймовое, могучее — то установив их тут, на горе — можно при грамотных пушкарях воспретить врагу любую артиллерию. А грамотные пушкари в Союзе наверняка имеются. И тогда — только пехотой брать перевал — а чорта это выйдет, пехотой, мне так кажется, уж на своей шкуре опробовали. Сунулся с вопросом о подошедшем подкреплении пехоты — и меня обрадовали — пехота встала лагерем чуть ли не на полк, палатки пустые, видимость только. Но, саперы по пути сюда обогнали огромные колонны — идет сюда много войск, говорят, какие-то местные гусары, и ополчение свиррское, сведенное в номерной полк. Вот оно как. Значит, будем наступать все же. Непонятно только — какого чорта выставились лагерем напоказ так? На секреты и егерей рассчитывают? При такой скорости марша, что основные силы, по прикидкам опытных товарищей, явятся сюда только к вечеру, и еще сутки будут приводить себя в порядок, не стоило бы давать лишнюю информацию врагам. С другой стороны — в укреплениях сейчас кипит работа, и даже мы и драгуны иногда тут мешаемся саперам, с утра мат — перемат стоял по поводу какого-то каземата и лестницы, которые позарез понадобились союзным. Но ведь могли же в тылу поставить лагерь? Высылали бы вперед посты и секреты, да разведку. Ну да, начальству виднее.

Не успел дойти обратно до наших — наткнулся на свежего и бодрого Кане. Как и не синячил вчера, огурцом. Вытянулся, стукнул каблуками, козырнул. Капитан остановился, посмотрел задумчиво, спрашивает:

— Пришел в себя? Жрал с утра?

— Так точно, вашбродь!

— А почему не в форме? Вчера я ж велел получить?

— Виноват, вашбродь. Мне, если со всеми в атаку идти — неохота выделяться, мишенью быть. Форму получил, расписался. Но оставил в обозе — и, обнаглев малость, добавляю — В полном соответствии с Уставом, нарушения нет!

— Ну — ну… В атаку, значит, собрался? А?

— Не могу знать, вашбродь. Но если придется — лучше так. А если не придется, то опять же — чего мне тут форму пачкать. Пусть пока в обозе полежит.

— Ну — ну. Ладно. Пойдем со мной. Разговор будет.

Разговор у нас пошел в каземате, где капитан обустроился. Войдя, я вытягиваюсь в смирно, ожидая, как обычно, всякой матерщины и прочего. Но, на удивление, капитан оборачивается, хмыкает, и предлагает садиться, отвернув от стола довольно-таки изящный стул, навроде венского. Не иначе, занял помещение бывшего командира — каземат вполне себе обустроенный, и печка типа голландки в углу явно протоплена. Сажусь я, он тоже садится, насвистывает что, перекладывает какие-то бумаги, на меня ноль внимания. Дернул шнурок на стене — вскоре нарисовался один из обозников наших — с распространяющим копченый аромат самоваром, поставил водогрей в нишу в стене, и снова исчез. Капитан еще чуть посидел, потом поднимает на меня взгляд, и вполне нормальным тоном спрашивает:

— Чтоб разговор был проще — чаю налить? Не стесняйся, рядовой, разговор серьезный, сейчас не до чинов, да и перед кем сейчас чиниться. Ну?

— Не откажусь, вашбродь…

После непродолжительного чаепития, как в том кино говорилось, прошедшего в полнейшем молчании, Кане достает какую-то папку, кладет ее на стол, и, вздохнув, начинает:

— Итак, рядовой — доброволец… Да — да — именно так теперь… доброволец! Йохан Паличь. Родом с Севера, военнослужащий, участник войн… указаны… родни нет… контужен… путается, теряет память… Так, говорит с акцентом… грамотен, счет знает… Служба до поступления в армию Валаша… точно и доподлинно — неизвестно… В армии князя Орбеля — служба в артиллерии форта Речного… рекрут, подносчик снарядов, после обучения — установщик трубки… участвовал в заговоре с целью препятствовать сдачи крепости войскам Альянса… приговорен к расстрелу… помилован комендантом крепости…

— Вот ведь сука! …Виноват, вашбродь!

— А, да ладно! Он свое получил, жаль, что мало… так, далее… в плену изъявил желание служить в доблестном войске барона Вергена… направлен в особую штрафную роту при штурмовом отряде… за проявленные в боях… ну, это ты слышал… с выбором места службы. По его желанию зачислен добровольцем в состав роты… — капитан отодвигает папку, отхлебнув чаю, помолчав, спрашивает — Ничего не удивляет, а, рядовой?

— Никак нет, вашбродь. Все верно изложено… почти.

— Да я не про изложенное, рядовой. Вот, смотри — Кане вытащил бумаги из стола — Вот лист — тут про штрафника все. Вот еще. Вот — про солдат с обоза. Вот — аж три листа — это на Варса. Не понял, не? А вот на тебя — целая папка. А что там, рядовой, а?

— Не могу знать, вашбродь.

— Не знаешь… Ну, а давай посмотрим… Вот, первое — стоит на бумагах, еще валашских — знак — 'особый надзор'. С чего бы вдруг? А вот и депеша, которую мой знакомец давний, ваш надзорный офицер, хотел передать, да не успел. Читаем… Поступивший с призывом от такого-то дня… рекрут, именующий себя… по донесениям доверенных людей — ведет себя необычно. Сторонится гуляний, напитки употребляет меньше меры, деньги не тратит, однако в солдатскую казну внес десять серебряных… ого! По словам доверенного лица — манеры во многом напоминают благородного, однако работать не отказывается, с товарищами дружелюбен. О своем прошлом не рассказывает, но делает это умело, уводя разговор в сторону. Акцент необычен, точно определить, откуда — не удалось… — капитан посмотрел на меня — Ну, как? А это еще не все — вот дальше… Получив от коменданта разрешение, проведен негласный обыск. В результате в вещах обнаружены — гражданская одежда, оружие — пистолет гражданского образца с патронами, небольшая сумма денег. Более ничего необычного не найдено… и далее — Прошу разрешения на арест для выяснения… Ну, как?

— А чего ж это он меня не арестовал-то? Кто мешал?

— Ну — ну — привычно уже хмыкает Кане — А чего тебя арестовывать? За пистолет и одежду? Так одежда там много у кого есть, что я, не знаю. Ну, посидел бы на вахте неделю, жалования бы убавили. Так и то, это рекруту не положено, а солдат может вполне иметь, хоть и не поощряют. Пистолет… ну разве что… Кстати, а ты его уж не с собой ли прихватил с крепости? Раз уж ты сообразил там и патронов набрать?

— Так точно, с собой.

— А ну, показывай..