– Да, все у тебя есть, и все-таки кое-чего не хватает, – с этими словами Адам вынул из чемодана и поставил на стол литровую банку черной икры.

– Ой, ничего себе! – всплеснула руками Александра, и польская гоноровость Адама была удовлетворена. Он, правда, хотел сказать, что икру передала Ксения для Кати, но не сказал, подумав, что все они не съедят, еще и Кате останется.

Со все нарастающим страхом чувствовала Александра, что у них с Адамом пока не получается сближения. А все эти разговоры о том о сем и ни о чем даже как-то расширяют полосу отчуждения между ними. Если со стороны послушать, то это разговоры совсем чужих друг другу людей, хотя и давно знакомых. Считается, что время не властно над сильными чувствами. Еще как властно.

За годы разлуки сколько раз думала Александра о своем Адасе, сколько раз воображала их встречу… Вот и встретились, а говорят, как заметила бы языкастая Надя-булка, «все, что в рот попадет».

Александра не жалела о своем порыве взять у Нины ключи от ее дачи и рвануть сюда с Адамом. Порыв был у нее мощный, от всего сердца, порыв, сметающий на своем пути все сомнения и барьеры. Да и подруга Нина поддержала ее в этом бесшабашном порыве с таким сладострастием и такой горячей женской солидарностью, что вроде и деваться было больше некуда, кроме как хватать своего Адася и мчать с ним на дачу. Собирая Александру в дорогу, Нина даже помолодела лет на десять – так ей хотелось «устроить все в лучшем виде». Сама Нина давно тяготилась пожилым мужем, но изменять ему пока не изменяла, а весь переизбыток нерастраченных сил вкладывала в воспитание сыновей.

Видно, бревенчатый дом Нины был срублен настоящими мастерами своего дела – без единой щели, без единой зазоринки. Да и чугунная плита печки раскалилась до красна, и по ней бегали искорки. Скоро в комнате стало тепло и как-то радостно от всего, вместе взятого: от слабого лунного света в окошке, от запаха раскаленной чугунины, от изредка постреливающих бревен дома, внезапно перешедших из холода в жару и потрескивающих поэтому, от вкусно пахнущих на столе разносолов и запаха пшеничной водки в налитых до краев граненых стопках.

Электрический свет был в доме, но они не стали его включать, а подвинули стол с закуской и выпивкой поближе к плите, и им вполне хватало призрачного лунного света из окна и света от раскаленной плиты. Тем более что глаза привыкли к темноте, да и были у обоих еще достаточно зоркие. И сели они не напротив друг друга по разные стороны стола, а по одну, рядом, плотно сдвинув легкие венские стулья.

– Пожалуй, кофту сниму, – сказала Александра, оставаясь в белой блузке на перламутровых пуговичках, верхнюю из которых она расстегнула, и в просвете обнажились ключица, ямка под шеей и сверкнула на белеющей в полутьме коже серебряная цепочка, знакомая Адаму еще с войны, с первого дня их знакомства.

– Знакомая цепочка, – сказал Адам, – неужели и крестик то же?

– Цепочка та, а крестик другой. – Александра расстегнула еще одну пуговичку блузки и вытянула между сомкнутых бюстгальтером грудей часть цепочки и крестик.

– По-моему, с этого мы начинали, – сказал Адам, поцеловав легкий крестик.

– Неужели помнишь?! – радостно и призывно засмеялась Александра.

– Да, – сказал Адам, уверенно привлек ее к себе и крепко, нежно поцеловал в губы.

– А помнишь ту кривую березку, с которой ты шлепнулся?

– Когда был контуженный, ничего не помнил, или почти ничего, а с тех пор… – У него чуть не сорвалось: «А с тех пор, как Ксения выходила меня…» – в последнюю долю секунды Адам смог остановиться и сказал: – Давай за все хорошее!

Они чокнулись и выпили горькую водку, после которой так хорошо пошла закуска, особенно все соленое, острое, перченое.

– Слушай, я сейчас за целый день наелся до отвала, давай передохнем, – предложил Адам, – и стол надо чуть отодвинуть от печки, чтобы мне дрова было удобно подкладывать.

– Чур, я у стенки, – смеясь, сказала Александра.

– Тем более что это правильно, – поддержал ее Адам, – я, как истопник, должен лежать с краю.

«Господи, как, оказывается, может быть хорошо мужчине и женщине вместе! – невольно подумала Александра, успокаиваясь и приходя в себя после медленно разгоревшихся бурных ласк. – Какое блаженство…»

– Хорошо, – печально сказал Адам, лежавший на спине, – а потолки у них низкие, поэтому быстро стало тепло, но надо бы еще подбросить в топку. – Адам встал обнаженный, и, наблюдая за ним в отблесках малиновой плиты, Александра отметила, какой он у нее статный мужчина. «Мой мужчина, – с любовью подумала Александра, – сегодня пока мой… сама, дура, отдала, так тебе и надо! А что было делать? Идти против двух детей? Я же не знала тогда, что родится Екатерина…» Они засыпали на двадцать-тридцать минут, как проваливались в теплую яму, а потом опять все шло колесом. Иногда на какое-то время утихомиривались и рассказывали друг другу что-то отрывочное: то знакомое им обоим по старой памяти, а то известное только одному из них.

– Меня здесь чуть не убило, – вспомнила, например, Александра.

– Это как? – спросил Адам, забавлявшийся длинными тенями своих высоко поднятых рук на бревенчатой стене.

– Молнией.

– Да ты что?! – Адам опустил руки.

– Молнией. Был ясный июньский день с легкими облачками на небе. Парило. Там во дворе между двумя железными столбами протянута проволока. Я вешала Катины пеленки и прочие постирушки. Вдруг как ослепит. Глаза открыла: в двадцати сантиметрах от меня дымится пробитая насквозь, – Александра запнулась, – не помню точно, кажется, простынка. – Александра прекрасно помнила, что пробило молнией не простынку, а бежевую гражданскую ветровку Ивана. Помнить-то помнила, но сказать об этом не захотела. – Потом и гром грянул.