Фомичев насторожился, тоже огляделся вокруг.

— От Марьи Ивановны товарищ?

— Эва, хватил! — воскликнул Федор. — Ты со своим домом от всего отрешился. Тю-тю твоя Марья Ивановна. Арестовали, говорят.

— Что ты! — посочувствовал Фомичев. — Я ведь и в самом деле ничего не знаю… От кого же тогда прибудет человек?

— Кто его знает. Чай, сам по себе. Нынче многие этим занимаются. Напечатает сам и раскидывает сам. Одному-то еще надежнее.

— Чудеса какие-то рассказываешь, — с недоверием проговорил Фомичев. — Как это сам напечатает? Машина для этого нужна.

— За что купил, за то и продаю. Ты думаешь, я верю? Но говорят. Приедет будто на лодке. Из наших кто-то согласился встретить его — в курилке об этом мужики шептались. В кустах, ниже острова встречать будут. А потом на фабрику проведут… Не знаю, как это они мимо сторожа… — Федор беспокойно договорил, торопясь: — Хоть бы в гости зашел когда. Или теперь женился, так молодую на глаза людям боишься показывать — уведут?

— Не говори не дело. — Фомичев обиженно надулся, отвернул лицо. — Выберем времячко, зайдем, посидим. Вот уж отстроюсь, тогда…

— Ладно, будь здоров. На штраф боюсь нарваться. Ты всегда заходи, буду рад. Нам с тобой чураться нечего. Последняя забастовочка сроднила.

— Будь она неладна, — выругался Фомичев.

После ухода Федора он задумался: стоит ли предупреждать директора? Рассказать, так засмеет, не поверит. «Сам разбросает…» А если появятся завтра листовки? Еще хуже. Вызовет да еще, чего доброго, накричит, прибавок к жалованью отменит. А прибавок, когда и бревна нужны, и гвозди нужны, очень кстати.

«Предупрежу, раз так, а там как хотят».

После работы он замешкался у машины. Торопливо пробежала Марфуша — этой все нипочем, словно и не стояла смену. Прошел Василий Дерин, ссутулившийся, постаревший. Сына, видать, жалеет: здорово покалечился Егорка, до сих пор в постели валяется. Хорошо, если болезнь пройдет без последствий, а то на всю жизнь калекой отцу на шею сядет. И парень-то хороший вымахал: в плечах — ровня отцу, ростом — того гляди, обгонит.

Старший табельщик Егорычев вышел из умывалки, тоже, видать, домой собрался.

Кажется пора. Как вор, Фомичев побежал по лестнице в контору.

Вот уже в фабрике огни зажглись. Потемнели крыши домов слободки. К вечеру похолодало. Табельщик прогуливается по скользкому сырому берегу, вглядывается в стрелки золотых часов луковицей, переводит взгляд в сторону плотины. «Неаккуратная какая», — бормочет ворчливо.

За свою жизнь он усвоил повадки женщин и пока не очень расстраивался от того, что Марфуша запаздывала. Оглядывался по сторонам — слава богу, пустынно. Не приведи встретиться знакомому, что сказать в ответ? Опять вынимал часы.

В кустах, не далее чем в двухстах метрах, лежали на волглой земле городовой Бабкин и хожалый Коптелов. Ни пошевелиться, ни подняться — совсем закоченели. Признав старшего табельщика Егорычева, дивились немало: «Хорош гусь, то-то скривит директор рот, когда узнает, что верный служащий якшается с социалистами». От нетерпения вытягивали шеи, ожидая увидеть подплывающую лодку.

Но лодка не показывалась. Егорычев в последний раз взглянул на часы и вдруг понял, что обманут: посмеялась над ним девчонка. Крякнул с досады, направился к плотине. Бабкин и Коптелов многозначительно переглянулись: не иначе сорвалось, не дождался. Не сговариваясь, поднялись разом и, перебегая от куста к кусту, потянулись следом.

Ни они, ни Егорычев не заметили недалеко от плотины рыболовов. Поплевав на червяка, закидывали удочки в мутную паводковую воду Артем Крутов и Васька Работнов. Сидели, посмеивались.

Егорычев прошел плотиной, остановился. Весь клокотал от ярости: «Шутки шутить! Поди, веселится сейчас! Еще неизвестно, кто потом веселиться будет». Придумывал, как отплатить за обман. То видел Марфушу — голодную и оборванную, поджидающую его у фабричных ворот, — умоляет снова взять на работу. Он будто бы отвечает ей: «Побегай теперь, побегай. Ножки целовать станешь и то милости не дождешься». То представлял, как встретит ее в каком-то глухом месте, один на один…

Нарисованная воображением картина расправы с Марфушей тешила уязвленное самолюбие, но злость не уходила. Фабричные корпуса светились огнями, гул, доносившийся из пыльных окон, напоминал, что там идет обычная жизнь. И, подумав о фабрике, о людях, находящихся сейчас в ней, Егорычев вдруг почувствовал себя спокойнее: «Не одна она, есть же и другие».

Поднялся по железной маслянистой лестнице на второй этаж, ударом ноги распахнул дверь. На него пахнуло жаром, пылью. Он размашисто шел по проходу между машинами, ловил любопытные взгляды рабочих. Навстречу худенькая девчонка-подросток толкала тележку с пряжей. Егорычев не отступил в сторону и ей пришлось остановиться.