— Зайди-ка, — грубо сказал он, показав на двери конторки.

Девчонка затрепетала, оглянулась беспомощно. В глазах были страх и тоска. Ловила взгляды работниц, ища поддержки, они отворачивались, горбились у машин.

И тогда она оттолкнула от себя тележку, вызывающе тряхнула головой и пошла следом за табельщиком.

— Зовут как? — спросил Егорычев, устало опускаясь на диван. В конторке свет был тусклый — полумрак.

— Ольгой, — храбро ответила она. — Прокопия Соловьева дочка.

— Вот как! Сиротка…

Девчонка потупилась.

— Ну, не бойся. Подойди-ка.

Лелька с опаской приблизилась, настороженно присматривалась к табельщику.

— Хочешь хорошо зарабатывать?

— Кто не хочет. — Щеки у Лельки заалели. Стрельнула глазами на дверь: «Как поднимется, удеру».

— Могу помочь… — Потянулся к подбородку, хотел ущипнуть. Лелька отпрянула.

— Не лапайте!

— Ах вот ты как! — Егорычев резко подался к ней, схватил за руку, потянул на себя. Лелька сцепила зубы, отчаянно рванулась.

— Кричать буду…

— Ладно, ладно, не убудет. — Он прижал ее к себе, хотел пощекотать усами порозовевшие щеки девчонки. Она как кошка изогнулась, царапнула его. От неожиданности Егорычев разжал руки, схватился за лицо.

— Мерзавка, — выругался он злобно.

Лелька была уже у двери. Крикнула:

— Будете приставать, удавлюсь. Зараньше записку напишу.

— Вон отсюда! — взревел табельщик.

Лельку как ветром сдуло.

«Ну и день, прости господи!» — подумал Егорычев, осторожно потирая ссадину.

Пождал в конторке для приличия — не сразу же выходить за этой бесноватой девчонкой. Шел степенно, незаметно прикрыв щеку поднятой к плечу рукой. На проходе между машинами тележки с пряжей уже не было. Работницы занимались своим делом и вели себя так, будто ни о чем не догадывались.

От фабрики Егорычев пошел по направлению к Тулуповой улице. Авдотья Коптелова — вот у кого можно отдохнуть, забыться. Такой же девчонкой, как и эта, сегодняшняя, узнала она его и с тех пор каждую ласку принимала безропотно. Одно его стесняло, что ходить к ней надо было задворками — как огня боялся людских пересудов. О том, что есть у нее муж, он никогда не задумывался. В конце концов это их дело, как они живут. Важно, что он приходил — и ее лицо светилось неподдельной радостью.

Небольшой домик в два окна на улицу недалеко от реки. Сквозь тонкие занавески пробивается огонек лампы. Егорычев толкнул шаткую калитку. По кирпичам, брошенным в грязь, прошел к крыльцу, постучал.

Авдотья, рослая, еще красивая женщина, открыла дверь, всплеснула полными руками.

— Ой, да что же вы не предупредивши, — сказала смущенно. — Не прибрано у меня.

Егорычев шагнул в темные сени. Авдотья, обдав его теплом сытого тела, побежала в прихожую. На ходу скинула с лавки какие-то тряпки, поклонилась.

— Присядывайте, Серафим Евстигнеевич. Притомились поди. Господи, забот-то сколько.

— Дай стопку водки, — попросил Егорычев.

— Что же я сама-то… Прости глупую. — Метнулась к шкафчику, достала початую бутылку. Щедро налила в стакан, поднесла. — Кушайте на здоровье, Серафим Евстигнеевич.

Вмиг на столе очутилась квашеная капуста, хлеб. Егорычев тянул водку медленными глотками. Авдотья сидела напротив и любовалась им.

— Что это щека-то у вас? — вскрикнула испуганно, заставив его вздрогнуть, — Рассадили чем?

— Проволокой царапнул. — Егорычев проголодался и ел с аппетитом. — Где твой-то? — спросил равнодушно.

— Пес его знает, — ответила Авдотья. — Чай, сторожит, ночами-то его никогда не бывает.

— Хорошо.

Она встала сзади, обняла за шею. Руки были мягкие и от них пахло мылом, Видимо, Авдотья перед его приходом стирала.

— Устели постель, прилягу.

Авдотья пошла в переднюю комнату. Пока она разбирала постель, он смотрел на ее широкую, гладкую спину. Чувствуя его взгляд, она обернулась, прильнула податливым телом, жадно начала целовать.

— Ну, будя, будя, — ворчливо остановил он ее. — Помоги-ка сапоги снять…

Уставший, забыв все огорчения дня, Егорычев уже начал засыпать, когда в наружную дверь бухнули чем-то тяжелым.

Авдотья откинула одеяло, соскочила на пол. В дверь неистово барабанили.

— Принесла нелегкая. — В голосе Авдотьи была только досада. Зато Егорычев перетрусил не на шутку. Путаясь в одежде, растерянно оглядывался, не зная, куда деться.

— Побудь здесь, — странно спокойным голосом сказала она и, как была, в нижней рубахе, пошла открывать. Егорычев бессильно опустился на стул, от волнения и страха клацал зубами. Он слышал, как щелкнула дверная задвижка, слышал приглушенный, опять-таки странно спокойный голос Авдотьи, прерываемый визгливыми выкриками мужчины. Потом в сенях загремели ведра, что-то тяжелое грохнулось на пол.