– Вместе с тарелкой, – довольно сказал я, поглаживая себя по животу.

Мама ничего не сказала. Наверное, она подумала, что это какой-то режим. Ну, там, «Перевариваю все», например. Очень полезный режим, если съешь что-нибудь не то.

Но я сегодня совсем не использовал режимы. А только поглядывал на табло, которое продолжало говорить, что лес закрыт. Время обновления постоянно менялось. И еще – я думал о многом и о многих. О маме с папой думал. Я о них вообще-то думаю нечасто, а тут вдруг подумалось. О Фете и его маме. О его маме я думал часто, и теперь кстати пришлось. О Лисе думал – о том, какой он рыжий и сообразительный. О его воробьях. О разном Иньке. О Марийке…

На следующий день папа взял меня с собой в космос. Я не хотел лететь, мне ужасно не нравилась эта затея. Но папа протащил меня мимо поста, буркнув, что это с ним. Никто не обратил внимания, как будто я каждый день тут ходил. Никто не спросил, кто я, откуда и зачем. А мне хотелось, чтобы меня схватили за руку, сказали:

– Ты же раньше не летал! Куда тебе! Иди отсюда. Ты не наш. Ты лесной.

Но, когда впереди безграничный космос, всем, видимо, плевать, их ты или не их.

Вообще-то я мало что понял в этом их космосе. Ну, загрузились мы с папой в огромный корабль, я пристегнулся. Вроде взлетели, даже какие-то космические картинки мелькали перед экраном. Потом добрались до какого-то темного астероида и зависли над ним. Папа блаженно откинулся на спинку кресла.

– И что мы делаем? – спросил я его.

– Копаем руду, – довольно сказал папа. – Получится не меньше двух кю, а там – как повезет.

– А если руда закончится?

Папа пожал плечами:

– Полетим к другому астероиду.

Я поморщился:

– Какой-то это не настоящий космос, по-моему. Мне кажется, что мы на земле, и просто перед экраном картинки крутят.

Папа обиделся и не разговаривал со мной до самого дома. А потом разговаривал только отрывочно. Ну там, иди мой руки, иди мой ноги, иди мой голову, иди мойся весь. А когда мы шли домой, я только и делал, что рассматривал табло с сообщениями о лесе – они действительно стояли по всему городу. Наверное, из-за этого папе было обидно вдвойне.

Вечером я сходил в клуб любителей оранжевого (ох уж мне этот оранжевый!). Все любители были в синем с головы до ног. Когда любишь какой-то цвет, не выделяйся из толпы – так гласят кодексы любителей цветов. Большинство посетителей все-таки выделялось. Многие, чувствуя серьезность собраний, одевались в костюмы. Синие ботинки, штаны, пиджак, рубашка, галстук… У девчонок – синие заколки в волосах, штук по сто.

Я сел подальше, вяло послушал доклады. Потом, как всегда, говорили о том, что надо бороться за увеличение оранжевых дней. Это везде так говорят. Что надо устранить все остальные дни, оставить только оранжевый.

Потом обычно начинают выступать оппоненты. Они говорят о том, что, увеличив оранжевые дни, в оранжевом придется ходить тем людям, которые этот цвет не любят. И тогда оранжеволюбов будут недолюбливать. Другие говорили, напротив, что никто не узнает, почему количество оранжевых дней увеличилось, и всё будет нормально. Начался горячий спор, и я медленно, лениво поднял руку. Все посмотрели на меня. Я поднялся с места.

– А я красный люблю, – сказал я и ушел из клуба, сопровождаемый молчаливыми взглядами.

Я и сам не понял, зачем это сделал. Наверное, потому, что второй день не пользовался никакими режимами. Мне было хорошо оттого, что я ушел из клуба. Почему-то это казалось мне правильным поступком. Я даже сходил в желтеющую в сумерках прыгалку и быстро отпрыгал положенное. Посмотрел по сторонам в поисках Фета. Но он наверняка уже отпрыгал раньше и вприпрыжку помчался домой. Я почувствовал, что заскучал без него. Можно было бы сбегать к нему сейчас…

Но нет. Надо, чтобы заработал лес. Тогда можно и к Фету. А то ведь будем киснуть вместе – разве это дело? Не знаю, почему я вдруг решил, что нам будет без леса скучно. Просто я уже не представлял нас без него.

В фиолетовый день я вместо школы сходил в прыгалку, потом проехался по всем воротам, ведущим в лес. Ворота были закрыты, а рядом с ними толпились люди, кипела полевая кухня, стояли палатки. Часть людей оставалась безразлична к полевой кухне и голодала. Это была, конечно, протестная голодовка. Часть радостно гоготала, часть горевала, часть пела песни. Так было везде.

Домой я вернулся несколько озадаченный и даже использовал режим, чтобы у меня над головой висел знак вопроса. Пусть все видят, что я озадачен. Это придавало мне какого-то веса. Да и мама в таких случаях всегда спрашивает: