крещение огнем и какой нелегкой ценой дается оно. Именно тогда, когда брел пыльными шляхами

Украины, по большим и малым дорогам под нещадно палящим солнцем, на смену юношеским

мечтаниям пришли суровые размышления и предметные представления о войне, где стреляешь не только

ты, но и в тебя стреляют, где существует жестокая неизбежность утрат, поражений и страданий.

Великое народное горе увидел он тогда. Людская неприкрытая беда живым укором текла на Восток, уходя от фронта. Вперемежку с гражданским населением шли вразброд усталые, седые от пыли

красноармейцы из потрепанных остатков полков и батальонов. У многих виднелись бинты, черные от

крови и грязи. Приглушенные голоса, какая-то особая настороженность, когда не знаешь, что будет через

час, два...

Когда переходил железные дороги, и здесь видел ту же картину. Эшелоны с эвакуированными

женщинами, детьми, стариками. Глубокое горе на посеревших и изможденных лицах людей, покинувших

свои родные села и города, не знающих, что их ждет, когда вернутся обратно. С большой скоростью

мчались товарные поезда. На платформах — станки, машины, различное оборудование. Переселялись в

глубь страны заводы и фабрики. На ящиках и платформах — пробоины, маскировка из древесных веток.

Видно, в дороге попадали под обстрелы и бомбежки.

Младшего лейтенанта Одинцова ни на минуту не покидало такое ощущение, что и он лично виноват в

том, что идет такое отступление. Спустя много лет, вспоминая те первые дни войны, он напишет: «Мы

собирались бить врага на его территории, а нам пришлось стоять насмерть на Пулковских высотах под

Ленинградом, на огородах дачных поселков Подмосковья, [8] на бастионах Севастополя, в цехах

сталинградских заводов, в предгорьях Кавказа.

Но уже к осени 1942 года мы выросли как воины-профессионалы, которых делает такими не слепая

храбрость, а знание как сражаться и умение побеждать. Мы научились превосходить технически лучше в

то время оснащенного противника, используя слабые места его техники и сильные стороны своей. Мы

начали воевать «с открытыми глазами».

Мы преодолели в себе представление о противнике как о простых рабочих и крестьянах, одетых в

фашистские солдатские мундиры и принужденных идти на убой, только как обманутых братьев по

классу. Прямое столкновение лицом к лицу с фашизмом обнаружило стоящего перед нами смертельного

врага, покушающегося на устои социалистического общества и на саму нашу жизнь, врага, которого

можно только пересилить, только разгромить. Которого необходимо победить, иначе он уничтожит нас».

Но это было потом. А третьего июля он побывал на волоске от гибели.

Случилось это во время бомбежки речной переправы. Отбомбившись, он увидел, что к нему быстро

приближаются «мессершмитты». Крепко увязались. Штурман лейтенант Червинский, удачно выбрав

момент, сбил первого. С ликованием в душе видел пылающего, падающего врага. Но и понял, что

затеявшие воздушную карусель оставшиеся три фашистских истребителя в отместку за сбитого во что

бы то ни стало постараются расстрелять тихоходного бомбардировщика. Ведь скорость у Me-109 больше, чем у Су-2, километров на сто пятьдесят.

Спикировав со стороны солнца, один из «мессершмиттов» резанул самолет Одинцова пушечной

очередью. Треск обшивки и ядовитый, слепящий дым — больше он ничего не помнит. С трудом

разомкнул [9] глаза: самолет идет вниз, надо управлять. Хлестнула новая очередь. Зажглась нестерпимая

боль в левом боку, в ногах. Будто тяжелой доской ударили. Душно, слабость в правой руке, а левая

повисла как плеть. Сжался в комок. «Плохо, — подумал, — не уйти». В глазах потемнело, дышать стало

нечем. Посмотрел на себя: кровь, обмундирование слева дымится. Вот еще чем-то тупо ударило в голову.

Увидел: на передний фонарь попало что-то красное. Теперь уже боли не чувствовал. Только левая нога и

левая рука стали деревянными, чужими.

Все же спросил:

— Штурман! Ты живой?

— Живой. По ногам попало. Если сейчас упаду с подвесного сиденья, то каюк. Станешь ты сзади слепой

— добьют.

— Держись, друг. Помогай маневрировать.

Левая рука не действовала. Пришлось мотору давать полные обороты правой рукой. Но только бросил