торопливо застегивали молнии.

Через несколько минут, в стальном гермошлеме, с поднятым толстым стеклянным забралом и высотном

одеянии похожий на инопланетянина, генерал Одинцов поднялся по стремянке в кабину. Привычно сел, как впаялся, в пилотское кресло-сиденье. Всякий раз в эти минуты у него было такое ощущение, будто он

срастается с машиной и все его движения и усилия передаются ей. Вот и теперь загудели, зажужжали

электродвигатели гироскопов, других агрегатов, в наушниках появился треск, сквозь который пробивался

голос руководителя полетов.

— Сто первый готовность занял! — доложил он на командный пункт и положил палец на кнопку

«Запуск».

В наушниках раздался легкий щелчок. Михаил Петрович напрягся, хотя фонарь кабины и отсек его от

шума аэродрома.

— Сто первому — запуск! — принес команду эфир. Быстро скользнул взглядом по шкалам приборов, телом ощущая, как послушен управлению мощный ракетоносец, подчиняющийся будто не рулям, а

мыслям.

Взлет всегда вызывал у него восторженное, чуточку щемящее чувство. Что ждет впереди? Полет — это

работа. Только условия подчас экстремальные и обстановка экспедиционная. И еще чувствовал Михаил

Петрович, что сегодняшний полет может быть особым. По докладам летчиков, этот тип самолета ведет

себя в зоне пилотажа, мягко говоря, несколько странно. Накануне этого летного дня он внимательно

проанализировал все доклады, стараясь на земле самым обстоятельным образом разобраться в причинах

капризного норова машины. Это тем более было важно, что при изучении информации выяснил: [151]

одна группа летчиков пока еще не глубоко уяснила требования документов и инструкций по

эксплуатации данного типа самолета; другая допустила элементы лихости, небрежности,

недисциплинированности; третья, оказывается, недостаточно была подготовлена к полетам в

соответствующих условиях. При всем этом, однако, командующий установил одну, могущую стать

роковой, закономерность — все предпосылки к летным происшествиям на новой машине происходили в

зоне высшего, сложного пилотажа. И естественно, в этом полете надо было быть особенно

внимательным.

Запела-засвистела турбина. Толчок — включен форсаж. Благодаря мощному двигателю длина разбега

самолета сокращается до короткого прыжка — быстро нарастающая скорость будто выталкивает, выстреливает самолет в небо, в стратосферу. Рывок разбега — и нет бетонки, а земля под крылом словно

падает вниз. Перегрузка скользящей тяжестью пеленает тело. Чтобы не мешать машине разгоняться, Одинцов торопливо убирает закрылки и переводит самолет на косое крыло. Теперь ничто не мешает

машине, она устремляется вперед. Конечно, можно было бы уменьшить резвость самолета выключением

форсажа двигателя, но не хотелось: настроение было на короткий полет в зону, а перед пилотажем надо

подработать топливо, облегчить машину и разгрузить таким образом крыло. Возможно, это не очень по-

хозяйски, но иногда приходится даже воздушные тормоза использовать для создания большего

сопротивления воздуха и форсажем забрасывать самолет на километры вверх. Тогда допустимы любые, самые сложные эволюции. Несколько минут — и лишнее топливо сожжено.

Дрогнули стрелки приборов. Турбинный гул на форсаже становится глуше. Стрелка указателя скорости

[152] ушла за два «М». Нос самолета уперся почти в зенит. Одинцов, чуть не лежа на спине, выдерживает

курс набора высоты. Сотни метров в секунду! Самолет с покорной преданностью идет за рычагами

управления, послушными энергичным и точным движениям человека. От фонаря кабины пышет жаром

— обшивка раскалена трением о воздух, который здесь стынет в вечном холоде до минус шестидесяти

градусов. Еще рывок в небо на форсаже, снижение в режиме отдыха двигателя — и под самолетом

пилотажная зона, слегка покрытая дымкой.

И началась воздушная акробатика. Сделав несколько виражей, генерал кладет истребитель на спину. Из

этого положения ведет к земле, чтобы за счет снижения набрать скорость для выполнения боевого

разворота. Он то поднимал самолет свечой на форсаже в зенит и уходил к границам стратосферы, то

пикировал до малых высот. Потом словно сорвал самолет с гигантской высоты, и каскадом одна за