Воды Лох-Несс темны и бездонны, а заметенные снегами суровые горы смотрятся в них, как в мрачное зеркало. Но только они и достойны отражать величие горной Альбы. Кеннет вдруг понял, что, возможно, видит всю эту рвущую сердце красоту в последний раз. Кто связался с фэйри, тот редко возвращается домой, и уж тем паче никогда не возвращается прежним. Что бы там ни задумала тетушка Шейла, ему, ее далекому потомку, придется несладко. Сердце сжалось в груди у горца от нехорошего предчувствия, взбрыкнув слегка, точно лошадь какая. Однако же сравнение оказалось вовсе не метафорой, понятие о которой некогда вбивал в твердую башку юному Маклеоду ученый монашек. Так и есть! По берегу ходила черная кобыла статей завораживающих. Шкура ее блестела, точно смазанная маслом, спутанная грива сама собой вспыхивала мелкими искорками, а глаза… Черные, яркие, полные слез то ли пьянящей радости, то ли неизбывного горя, глядели, мнилось, в самую душу. Кеннет, никогда прежде не питавший к лошадиному племени особого пристрастия, вдруг проникся огромным желанием хотя бы прикоснуться к дивному животному. Аж ладони зачесались, и ноги сами зашагали к воде.

И без малейшей пользы разум кричал: «Придурок, это же келпи! Утянет под воду и поминай как звали! Вернись!» Навыка прислушиваться к гласу рассудка у Кеннета оказалось маловато. Он уже и руки протянул навстречу, как резкий возглас: «Брысь, скотина!», раздавшийся за спиной, разрушил чары.

Тетушка Шейла даже не стала возвращать себе истинный сидский облик. Являть миру узоры Силы не потребовалось – и скотту, и келпи хватило для протрезвления одного ее звонкого голоса.

– Сгинь с глаз моих! – еще раз гаркнула Кайлих.

Водяной дух заполошно рванулся прочь, сиганул прямо на лед, расколол его и исчез в озере без следа.

– Я… это… чары… – проблеял горец.

Сида ругаться не стала, только выразительно кулаком себя по лбу постучала, мол, соображать иногда надо, что делаешь. И не возразишь ведь, потому что с келпи шутки плохи, да и матушка всегда гоняла детвору от воды. Жена вождя не гнушалась вбивать прописные истины хворостиной в ягодицы, коли слова «увидел черную кобылу – беги домой со всех ног» не доходят через уши.

И чтобы не сердить грозную Кайлих еще сильнее, остаток пути в Инвернесс Кеннет держался молодцом: за округой следил, костер берег, лошадей обихаживал без напоминаний и всячески тетушке Шейле угождал по мелочи. Словом, вел себя, как после очередного разбойного непотребства с собственным папашей – был тише воды, ниже травы. Но только ступив на берег Несс, Кайлих сменила гнев на милость, то бишь подобрела.

Королевский город, полвека назад дотла сожженный лордом Островов, успел отстроиться, и хоть остался невелик, зато снова стал многолюден. Кеннету, конечно, не привыкать, он и в Глазго показывался и в самом Эдинбурге бывал, вот уж где столпотворение. Однако же после дикого безмолвия долины Глен-Мор ему в толпе тяжко пришлось.

– Все орут, все галдят, точно овцы в загоне у стригалей, – посетовал он прародительнице.

Сида в ответ хмыкнула:

– Можно подумать, вы не всегда и не везде одинаковы – орете, толкаетесь, деретесь, плюетесь и гадите себе под ноги.

К тому, что тетушка Шейла смертных не жаловала, Кеннет привык. Она не Господь, чтобы всех любить.

– Зато тут церквей много. Красивых. – После долгих раздумий Маклеод нашел-таки неоспоримое достоинство Инвернесса.

– Молиться своему богу пойдешь позже, – отрезала сида. – Нам сейчас нужен корабль.

Она прибавила себе человеческих лет, из дамы в соку превратившись на глазах у непрошибаемого племянника в женщину почтенного возраста – достойную мать семейства и многажды бабушку, но еще крепкую и, что важно, небедную.

– Так-то оно вернее, – согласился тот. – Внушает.

– Вот и поглядим, что и кому получится внушить.

В ганзейской конторе, куда они направились, тетушку Шейлу привечали, словно галльскую королевну, рассыпались в похвалах, но при всем при этом подходящего «купца» у них для «благороднейшей и драгоценнейшей госпожи» не нашлось. Даже после предъявления увесистого кошеля с золотом. Кеннета, кстати, это золотишко сильно смутило, ибо, как он справедливо подозревал, сидская монета имеет обыкновение на исходе девятого дня расточаться туманом.

Немец-маклер, под впечатлением от кошелька и от помятой рожи сурового родича за плечом у матроны, нежно ворковал что-то про необходимость плыть в Эдинбург, а уж оттуда искать место на корабле, идущем в Берген.

– Нет, в Эдинбург нам не с руки, – фыркнула тетушка Шейла. – Мы тут поживем, подождем нужного случая. Когда, по вашим расчетам, кто-то из ганзейцев завернет в Инвернесс перед плаванием через море?

– В Иосифов день [10] должна быть «Святая Марта», – поведал немец после долгого изучения записей в пухлой книге, исписанной вдоль и поперек. – Господь милостив, приведет ее целую и невредимую.

– Думаю, так и будет.

Непоколебимая уверенность в голосе сиды заставила Кеннета насторожиться. Он ни на миг не забывал, что Кайлих – владычица ветров и туманов. Что ей стоит наполнить паруса «Святой Марты» попутным ветром?

Пора было на ночлег определяться, но сида наотрез отказалась селиться в тесной каморке постоялого двора, кишащей крысами, клопами и блохами.

– Хочешь, чтобы я от вони задохнулась прямо во сне? – зло прошипела Кайлих.

Кеннет изо всех сил принюхался. Ну да, зима только-только кончилась, в Несс водица ледяная, а дрова нынче дороги, вот и пованивает от народца. А от кого не воняет-то, пальцем покажи?